Лета 7071
Шрифт:
— Уймись, холоп! — громко сказал Иван Грязному. — Пошто люд хлещешь и радость им мрачишь?! Ко мне они пришли!.. — Иван поднялся в санях — князя не поднял, только оперся о его плечо. — Люди старицкие!.. — громко выкрикнул он, — смерды, и холопи, и вольные, я, царь ваш, кланяюсь вам! — Иван низко поклонился, не снимая руки с князева плеча. Толпа как-то разом поотхлынула от его саней, подалась в стороны — в страхе, в растерянности, в изумлении… — Да хранит вас бог и радует милостями! — притишил голос Иван — нарочно, чтоб и дыхание затаили, слушая его. — Я, государь ваш,
Плечо князя Владимира дрогнуло под его рукой — Иван, должно быть, почувствовал это, еще тяжелей оперся на него и вновь крикнул в толпу:
— Полтретьяцеть рублев на каждый день, покуда буду гостить в Старице!
Толпа оторопело охнула, колыхнулась, вновь подавшись к царским саням, из нее вырвалось несколько радостных криков благодарности, но общей здравицы в свою честь Иван не дождался. Старица была неподкупна, и приниженность князя Владимира, сидевшего чуть ли не пленником в царских санях, действовала на нее сильней, чем щедрая царская милость.
Иван сел, чему-то заумно улыбнулся. Васька Грязной уже было тронул приостановленных им лошадей, но тут из толпы выбился невзрачный мужичина в нагольном кожухе, с топором за поясом, поклонился Ивану, кинув наземь свою шапку, вынул из-за подпояса топор, осторожно, но смело протянул его Ивану.
— Прими, государь… Единое, что имею за душой! И ведай, что и на сей земле чтят тебя!
Иван принял от мужика топор, с любопытством обсмотрел его, вызвонил ногтем лезо, прислушиваясь к топкому жужжанию отменно выкованной стали, тихо и даже скорбно сказал мужику:
— Како ж без топора обойдешься?
— В холопи пойду, государь, — спокойно ответил мужик. Что мне?.. Тебе вот без топора — лихо!
— Верно, мужик! — вздохнул Иван и вновь постучал ногтем по лезвию. — Добрый топор!
— Добрый, государь!.. От батьки моего ко мне перешел…
— Ну спаси тебя бог, мужик! Вовек не расстанусь с твоим даром! А как расстанусь — быть и мне в холопях!
Васька Грязной тронул лошадей. Иван прижал к себе топор, облокотился на его обух — так и доехал до княжеских хором, опираясь на топор.
Старицкие хоромы вызывали зависть даже у Ивана. Искусно и ладно было срублено удельное гнездышко старицких князей. Срубили его тверичи еще при князе Андрее, и, должно быть, не без тайного умысла украсили его так затейно резьбой, шатрами, перевяслицами, причелинами, крыльцовыми навесами с водостоками в виде диковинных зверей и самими крыльцами, похожими на распахнутые ларцы, с длинными пологими сходнями, напоминающими выстеленные ковры. Тверичи никогда не упускали случая чем-нибудь досадить Москве, лишившей их удельной независимости, и постарались хоть хоромами возвысить удельного старицкого князя над великим московским.
— Чудные у тебя хоромы, братец, — сказал Иван Владимиру, когда въехали на княжеский двор. — Кремль бы целиком отдал за них!
— Шутишь, государь! — усмехнулся Владимир.
— А ты возьми!..
— Пошто мне Кремль? Вольготно мне и в Старице!
— Отдал
Владимир недоверчиво скосился на него — промолчал. Иван, почувствовав в его молчании неверие, еще тверже сказал:
— Станется воля божья — оставлю ее! В скит уйду.
— В скиту тебе не место…
— Пошто же?..
Васька Грязной уже разворачивал лошадей перед Красным крыльцом, и Владимир медлил с ответом, рассчитывая, что челядники, бросившиеся навстречу, отвлекут Ивана и он забудет о своем вопросе. Но Иван насточиво повторил его, и Владимир, поняв, что он не вылезет из саней, покуда не услышит ответа, тихо сказал:
— Душа у тебя иная…
— Душа?! — Иван рассмеялся. — Душа у меня праведная, братец, да обитает она в мире скверном. И уж замаралась скверной!
Васька остановил лошадей точно перед крыльцом, ловко спрыгнул наземь и первым подбежал к Ивану, опередив челядников. Иван передал ему топор, настрого приказал сберечь и привезти в Москву.
— Мы его в думной палате над дверью прибьем! — прибавил он, не отводя своих острых глаз от спускавшейся по ступеням крыльца с хлебом-солью Ефросиньи Старицкой.
Васька, видя, что княжеские челядники уже высадили с другой стороны саней своего князя, слегка потянул Ива-на за рукав. Иван поддался Ваське, но как-то неохотно, словно боялся встречи с Ефросиньей. Ефросинья тоже замедлила шаги… Евдокия, шедшая рядом с ней, тревожно заглянула ей в лицо.
Княжеское подворье притихло.
Ефросинья не дошла шагов трех до Ивана, остановилась, слегка преклонила перед ним голову, тихо сказала:
— Прими, государь, по древнему обычаю хлеб-соль. Старица милости просит, пожалуй с добром! И не обессудь за скромную встречу… Не вадны мы, бабы, встречать государя всея Руси, вадны лише встречать государя своей души. Вкуси, государь, хлеба-соли да дозволь нам поцеловать князя — государя душ наших!
— Тороплива ты, тетка, — сказал грубовато Иван, отщипывая от каравая кусочек. — А как подавлюсь я от твоей торопливости?! — Иван посыпал солью отщипнутый кусочек, с удовольствием съел его. — Спаси бог тебя, тетка!.. — поклонился он Ефросинье и передал каравай Ваське, затаившемуся за его спиной с топором в руках, с восторженной и наглой рожей. — И за хлеб-соль, и за искренность! Прежний дух в тебе!.. — Иван обсмотрел ее жестким, безжалостным взглядом. — А уж стара ты… Подумала бы о душе своей! Не примет ее всевышний, ибо написано: «По упорству твоему и нераскаянному сердцу, ты сам собираешь гнев на день гнева!»
— Гость ты мой, государь, — сказала сдержанно Ефросинья. — Не стану я с тобой пререкаться.
— На русской земле я нигде не гость! — вскинул голову Иван. — На русской земле я везде хозяин! Запомни сие, тетка!.. Да и приспешникам своим внуши… Не вечно я буду добрым и милостивым! — Иван недвусмысленно посмотрел на топор в Васькиных руках, потом перевел взгляд на Владимира — тот опустил глаза.
— Прости, государь, неприветливость матушки моей. Горести жизни и затворничество очерствили сердце ее.