Лётчик и девушка
Шрифт:
Когда Лиза плачет, это слово раздражается. Когда Лиза улыбается – это слово недовольно и требует ответить, что у неё может быть весёлого. Когда Лиза замирает, застывает, становится как манекен, ничего не чувствует, не думает, почти не дышит, только делает всё, что велят, – это слово злится и говорит: «Родила дочь! Бревно бесчувственное».
На самом деле это даже к лучшему: то, что у Лизы нет слова «мама». Она ни с кем не перепутает Ма.
И ещё кое-что: не может стать медиумом тот, кого в детстве хоть кто-то любил.
Так странно устроен этот печальный дар – умение видеть
Многим способности медиумов кажутся чудесными. Медиумам завидуют, их боятся, мечтают иметь такую же власть. Лиза неизменно удивлялась, когда слышала о таком, хотя удивляться было, в сущности, нечему: люди часто хотят получить результат, не прикладывая усилий.
«Но тут ведь и об усилиях речи нет», – думала она. Медиум начинается с измученного страхом ребёнка, который не знает, чем провинился. У него есть только один способ уберечься от взрослых – угадать, о чём они думают. Год минует за годом, одна мучительная боль сменяет другую, чутьё становится всё тоньше, зрение – всё острей… «И в этой пытке многократной рождается клинок булатный», – Ма цитировала стихи, но Лиза всё равно не видела в даре медиума ничего красивого. К подростковому возрасту созревает странное, искорёженное существо, способное вобрать чувства целой компании и даже немного изменить их – скажем, когда нужно пройти незамеченным сквозь пьяную банду… Но это очень тяжело, страшно, невыносимо. Это нельзя назвать ни силой, ни властью – это слабость, доведённая до предела.
До точки исчезновения.
Погружаясь в чужую личность, медиум теряет себя.
…«Всё будет иначе, – клянётся Ма. – Мы с этим справимся, Лиз. Поверь, справимся!»
Поначалу Лиза не верила. Теперь – верит.
Дело движется, и она чувствует себя странно. Например, раньше она была некрасивой, а сейчас красивая по частям. Как будто детальки паззла смешали, смели в кучку, и одни детальки вызолотили, а другие оставили грязно-серыми. Пройдёт время, и Лиза увидит себя такой, какая она есть. Конечно, не царевной-русалкой, какой увидел Кирилл Вадимыч… а может быть… всё может быть…
У Лизы красиво вырезанные глаза и губы, высокий лоб. Только нос у неё всё время чуть-чуть опухший и чуть-чуть розовый, как будто она недавно плакала. Раньше у Лизы были прыщи – прошли за одну ночь. Ма поболтала с ней о какой-то чепухе, потом вытерла ей лицо обычной дезинфицирующей салфеткой. Утром Лиза не узнала себя в зеркале. Ма назвала это «снять печать», но клялась, что никакой магии не применяла. Ещё Ма сказала, что нос тоже станет нормальным, чуть попозже. Вот грубые русо-серые волосы достались Лизе от рождения и заколдовать их никак нельзя.
Однажды Лиза отрежет косы и выкрасит волосы в ярко-рыжий.
Но это будет не скоро.
Совсем недавно Лизе перестали хамить в магазинах, перестали толкать в транпорте. Узнав об этом,
– Раньше, – сказала она, – твои глаза говорили: «Я маленькая и беспомощная», – и спрашивали: «Вы не хотите меня ударить?» Люди есть люди. Многие отвечали: «Хочу». Сейчас твои глаза по-прежнему говорят, что ты слабая, только спрашивают другое. Хочешь узнать, что?
Лиза только ресницами дрогнула. Она смотрела на Ма завороженно. Ма подалась к ней, нависла сверху – грозная, большая, хоть и малого роста.
– «Вы не хотите меня ударить?» – произнесла она полушёпотом. – «Почему вы хотите меня ударить? Что вы чувствуете? Что вас мучит? Что у вас болит? Какой же была ваша жизнь до сих пор, раз теперь вы так хотите ударить кого-то слабого и беззащитного?…»
Лиза поёжилась. Это звучало так… напористо. Совсем не по ней.
– Так и есть, – торжественно сказала Ма. – А будет ещё лучше.
Лиза верила.
Она верила Ма почти во всём. Не верила, что сама когда-нибудь станет такой же, хотя и прилагала для этого все усилия… Вот, уже третий курс заочного института, уже и сокурсники начинают практику, отстав от Лизы на два года, уже пора прикидывать тему диплома, думать о будущей работе, специализации.
– Посмотри на себя! – требовала Ма. – Посмотри, ты опережаешь всех. Ты уникальна, великолепна, незаменима. Лизка, ты мои руки и мои очки. Без тебя я бы и половины не сделала того, что сделала за эти два года!
Но эти слова тоже не достигали её сердца. Если по-честному, то Лиза вовсе не опережала сокурсников. Они практиковали как психохирурги-ассистенты, а она – как медиум-медсестра. А если совсем по-честному, то справку об окончании трёхмесячных курсов медиум-медсестёр Марта Андреевна выправила ей липовую, и Лиза даже не знала, чему там учат. «Зачем тебе там сидеть?! – изумлялась Ма. – Только время тратить. Лучше в это время поработать. И себе поможешь, и другим. А справка только деканату нужна. Хочешь, я сама в деканат приду?»
Лиза отказывалась, чуть не плача, и Ма снова клялась, что она, Лиза, всё умеет сама, что она – лучшая… Но в это Лиза не умела верить. Ма её так и не научила.
Когда Ма нашла её, Лизе исполнилось двадцать три года. Она уже закончила пединститут, стала учительницей русского языка и литературы. Её ожидала незаметная молодость, блёклая зрелость и долгое, долгое старение в обществе ученических тетрадей, кошки и мамы. Уже десять или пятнадцать лет Лиза страдала от невротической депрессии, но сама она об этом не знала, мама её не желала об этом знать, а больше вокруг не было людей, которых беспокоила судьба Лизы.
Ма говорила, что схватилась за неё, потому что второй раз в жизни видела медиума такой силы. Первый раз такого медиума она видела в зеркале, но это было много-много лет назад и осталось в прошлом… Вытаскивая Лизу на свет, Ма пошла не только против собственных принципов, но и против законов цеха. Лизе нужна была помощь, но по правилам, она должна была попросить о помощи. Хотя бы сказать об этом. Но Ма знала, что она этого не сделает.
И Ма решила за неё, потому что сама Лиза решить ничего не могла – не умела. Никогда в жизни ничего не решала.