Летчики
Шрифт:
Машина продолжала падение. Мочалов очнулся, когда стрелка высотомера была на шести тысячах метров, и мутными глазами обвел кабину. В переднем смотровом стекле с непонятной быстротой возникала земля, все вырастающая в размерах. В эту секунду на ее пестром покрове можно было разглядеть пятна лесов, блестевшие среди них озера и синеватые макушки гор. Мочалов падал на свой родной аэродром, с которого столько раз поднимал его истребитель. «Да неужели же конец? Неужели все?» — подумал Сергей, силясь выпрямиться.
— «Синус», немедленно катапультируйтесь, немедленно катапультируйтесь, — доносилось
— Катапультируйтесь, — снова услышал Сергей голос Ефимкова и подумал, с каким трудом удерживает майор волнение, боль, отчаяние.
«Выброситься?» — промелькнула мысль. Он бы мог повернуть знакомый красный рычаг, автоматически сбрасывающий в любом положении фонарь, а потом привести в действие пиропатрон катапульты. Но как он покинет машину, если во всем случившемся виноват только он, один он, и никто больше. «Нет, ни за что», — заскрипел зубами Сергей.
А выгоревшее от солнца, знакомое до каждой кочки и рытвины поле аэродрома с ровными рядами самолетов и полосатой будкой СКП мчалось навстречу. И не куда-нибудь, а в него, в это родное поле своего родного аэродрома, должен был врезаться он вместе с машиной. Беспорядочно падавший самолет уже заметили с земли. Инженер Скоробогатов закрыл ладонями глаза; надрывно воя, мчалась на старт санитарная машина. И только Ефимков повторял размеренно и требовательно:
— «Синус», немедленно катапультируйтесь! «Синус», катапультируйтесь!
Сорвав с лица маску, Сергей с огромным трудом дотянулся до ручки и вытянул ногу. Он вдруг почувствовал привычную твердость педалей. Он сделал один раз и второй те плавные, нерезкие движения, в силу которых верил. И машина вдруг замедлила вращение, пошла вниз уже не отвесно, а косо, а затем облегченно вздохнула двигателем, и все, что было на земле, — самолеты, серое здание штаба, красные кирпичные постройки Энска, заблестевшее озеро и покрытые снегом горные вершины, — все стало на свое место. Впереди кабины появилась линия горизонта.
Чувствуя огромную усталость, Сергей подвел машину к аэродрому и, сделав круг, точно «притер» ее около «Т». Он дорулил до стоянки, хотя перед глазами окружающие предметы двоились, двигались, покрывались зелеными искорками. И только там, открыв слабеющей рукой фонарь, он бессильно откинулся на борт кабины.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Сергей Мочалов лежал в маленькой палате гарнизонной санчасти. У него была высокая температура. Он бредил. Возле постоянно дежурила Валерия Николаевна Цыганкова. Приходили друзья: Ефимков, молчаливый комэск Андронников, Цыганков, Спицын. Ночью несколько часов просидел у постели генерал Северцев. Он держал бессильную жаркую руку Мочалова и, глядя в лунный квадрат окна, о чем-то напряженно думал.
Подполковник медицинской службы Мерлушкин так и не мог определить причину тяжелого состояния командира полка. Из штаба военного округа вызвали ведущего терапевта. Он осмотрел Мочалова. На теле не было ни единой раны и царапины. Тогда он пригласил
Сергей пришел в себя лишь на третьи сутки. Случилось это вечером, когда у кровати дежурил возвратившийся из полетов Кузьма Петрович. Он сидел на табурете в белом халате и широченной загорелой ладонью гладил наволочку рядом с плечом Мочалова так трогательно, будто эта наволочка и была плечом друга. Сергей глубоко вздохнул и заворочался.
— Сережа, дружище! — радостно зашептал Ефимков, — да открой же глаза, посмотри. Ну!
Мочалов с усилием поднял веки. Комната поплыла перед глазами, один только голос Ефимкова был устоявшимся во всем окружающем. Электрический свет резко бил в лицо. Слабым голосом Мочалов попросил:
— Потуши… лампу.
— Тебе больно, Сережа? — сказал Ефимков, щелкая выключателем.
— Не-еет, легче, — протянул Мочалов.
— Я послал телеграмму Нине. Она скоро будет здесь.
Мочалов протестующе поднял руку:
— Не надо! Не надо!
— Что не надо? — уставился на него Ефимков.
— Не хочу видеть.
— Кого?
— Ее, Нину.
Пожав плечами, Кузьма положил ладонь на его горячий лоб и, отдернув, пробормотал:
— Да и на самом деле ты неважно выглядишь, Сережа… снова бред.
Мочалов сделал попытку приподняться, но голова бессильно завалилась на подушку.
— Как «стрела»?
— В порядке. У тебя, оказывается, трубка кислородная на высоте рассоединилась, прекратился доступ кислорода… Страшно смотреть было, как ты с такой высоты сыпался. Думал, останусь седым… Почему ты свалился в штопор? Не держится машина на такой высоте, а?
— Держится, — тихо ответил Сергей, — хорошо держится. А в том, что она свалилась в штопор, я сам виноват. Больше никто. За скоростью лучше нужно было следить. Меня предупреждал об этом Сергей Лукич.
— Так ведь лампочки сигнальные на что?
— Знаю. Зажглись они вовремя, а я проглядел, курсантскую оплошность допустил. Непростительную. Где Северцев?
— Спать ушел. Он всю ночь дежурил у твоей кровати. Переживает здорово.
— Напрасно. Оборудование годится для таких высот. Я на семьсот метров выше предельной высоты испытания поднялся. Двигатель тянет нормально. Нужно только особенности в пилотаже учитывать. Движения рулей делать плавными и, главное, скорость. Постоянно следить за скоростью.
Дверь заскрипела, и в палату быстрыми шагами вошел Северцев. Он еще с порога услышал последние слова Сергея и, обрадованный, приблизился к кровати.
— Да, вы пошли на поправку! — заговорил он, волнуясь. — А я себя казню, считая, что из-за меня все вышло, что нужно было еще раз проверить оборудование лабораторным путем, а испытательный полет преждевременен.
— Нет, Сергей Лукич, нет, — приподнимаясь, заговорил Мочалов. Серые глаза его потемнели, — машина ни в чем не повинна. Оборудование прекрасное. Если завтра мне разрешат подняться на такую высоту, я все тридцать минут пройду на ней. Только нельзя зевать. На лампочки я вовремя не посмотрел. Скорость превысил. Вот и получилось. Каюсь перед вами, мне бы в тот день не стоило летать.