Летчики

Семенихин Геннадий Александрович

— Товарищ генерал, — горячо заговорил Шиханский, — благодарю вас. Я все сделаю, чтобы опять стать прежним Шиханским.

Генерал пытливо взглянул в осунувшееся лицо Шиханского и первый раз за весь этот долгий разговор улыбнулся широкой ободряющей улыбкой.

В дни подготовки к параду подполковник Мочалов запретил летному составу отпуска за пределы гарнизона. Москва была рядом, манила своим шумом, театрами и блеском огней. У многих были там родственники и почти у каждого близкие знакомые.

Борис Спицын, несмотря на запрещение,

рискнул попроситься у командира на вечер в Москву.

— Это не отразится на моей летной подготовке, честное слово, не отразится, а потом, вы знаете, что меня туда тянет, — почти умолял он.

Ефимков поддержал старшего лейтенанта.

— Отпустите, командир. Пора устраивать парню семейную жизнь. Сколько же еще он должен ходить вокруг своей Наташи!

И Спицын поехал. Возвратился в гостиницу он после полуночи и, стараясь никого не будить, стал раздеваться. Окна небольшой комнаты, где жил он вместе с Карповым и Пальчиковым, были раскрыты настежь. Где-то далеко играла гармонь и молодой голос напевал грустную песню о рябине. Спицын раздевался, не зажигая света. А без шума все-таки не обошлось: скрипнул стул, когда Борис бросил на него тужурку. И скрипа этого оказалось достаточно, чтобы Пальчиков привстал с постели. Спицыну показалось, что даже и в темноте он видит его насмешливые глаза.

— Что, повидал?

— Повидал, — помолчав, ответил Борис.

— И как?

Спицын вдруг рассмеялся.

— Ты, Николай, словно шаман, — заговорил он глухим шепотом, — все наперед видишь. Не соврали твои карты. Пришел к ней в восемь вечера и застал у нее в комнате… думаешь, кого? Бубнового короля!

— Степкина? — радостно воскликнул Пальчиков. — Я же говорил. А как Наташка реагировала?

— Бросилась на шею, целовать стала, — счастливо засмеялся Спицын, — и на ухо успела шепнуть: «Не обращай внимания на гостя, это такой скучный субъект». Ее ведь не поймешь, хохотушку, когда — смеется, когда — говорит правду. Она с ним на «вы».

— Тогда у тебя все в порядке, — знающим тоном произнес Пальчиков и сел в постели, свесив на пол ноги. — А что потом?

— Битый час сидел этот баритон и через каждые две минуты поправлял поэтическую прическу. А потом все-таки понял, что он третий лишний.

— Идол он! — закричал Пальчиков. — Да я бы за такую невоспитанность шасси ему перебил, на которых он по божьему свету ходит.

— Зачем, Николай? Он и так добровольно сдал бубновые позиции. Наташа потом смеялась от души. Мы с ней обо всем договорились. В сентябре свадьба, дружище, — понизив голос, закончил Спицын.

Пальчиков весело стал его тормошить.

— Бориска, бери меня на свадьбу шафером… или как там на свадьбе эта должность при капитализме именовалась…

— Возьму, Николай, обязательно, — смеясь, заверил Борис.

И они хлопнули друг друга по рукам.

Плыла темная ночь над маленьким подмосковным городком, горели красные ориентиры на аэродроме, где-то сонно прогудела последняя электричка.

На другой день полк Мочалова должен был принимать участие в воздушном параде, и многие удивились

тому, что старший лейтенант Спицын явился на аэродром с букетом нарциссов. О том, откуда взялся этот букет, знали только его владелец да Пальчиков, посвященный в тайну товарища, да, пожалуй, дежурная гарнизонной гостиницы, отпиравшая им дверь во втором часу ночи и подозрительно покосившаяся на спрятанную за спиной Пальчикова охапку цветов, еще мокрых от ночной росы.

— Он по консерватории решил этим букетом отбомбиться, дабы устранить соперника, — пояснил любопытным Пальчиков.

— А может, от Наташи получил? — предположил Арамашвили и погрозил пальцем: — Эй, старший лейтенант, не вздумайте от радости кабину цветами украшать. Реактивный истребитель не оранжерея.

Даже командиру части подполковнику Мочалову, очень занятому в этот день подготовкой к ответственному полету, успели шепнуть о таинственном букете, но он лишь развел руками.

— Оставьте, товарищи. Опять какой-нибудь лирический порыв.

Что касается виновника всех этих пересудов, самого Бориса Спицына, то в эту минуту он сидел на квадратной скамейке, сооруженной около одной из технических каптерок, и беседовал с Железкиным, держа в руках букет. Железкин накануне повредил себе руку и не мог участвовать в подготовке самолета к параду.

— Беда, товарищ командир, — говорил он, сокрушенно качая головой, — две недели старался, а тут из-за какого-то пореза не могу снарядить машину.

— Ничего, Железкин, — утешал Спицын, — на трудовых руках болячки заживают быстро. Я уверен, что и сегодня мой самолет под вашим руководством готовили.

— Это точно. В каждую щелочку заглянул, — согласился Железкин и вопросительно скосил глаза на нарциссы.

Борис достал из кармана пачку папирос. Сам он не курил, но по торжественным дням покупал папиросы, и не какие-нибудь, а «Казбек» или «Наша марка», и щедро угощал ими механиков и техников. Железкин взял папиросу, размял ее, большими заскорузлыми пальцами сунул в рот и опять посмотрел на цветы.

— А теперь два слова про букет. Когда мы прилетим с парада, я вряд ли сумею вырваться в Москву. Вы такую возможность имеете, тем более, что на руках у вас освобождение от врача. Так вот, Железкин, буду очень рад, если этот букет и записку вы занесете на квартиру…

— Наталье Семеновне, нашей бывшей библиотекарше, — невозмутимо закончил техник.

— К ней, к Наташе, — подтвердил Спицын, — я надеюсь, вы найдете дорогу.

— Как можно, товарищ командир. По любому маршруту готов Москву исходить… Будьте уверены.

— Вот и спасибо.

На часах было без двадцати пяти двенадцать, когда со стартового командного пункта в небо взвилась зеленая сигнальная ракета и, разделившись в выси надвое, упала вниз. Повсюду разнеслось:

— По са-а-моле-там!

Спицын, торопливо пристегивая парашютные лямки, уселся в тесную кабину истребителя. Взлетела вторая сигнальная ракета, и заревели могучие двигатели. А потом маленькие тупоносые самолеты с отведенными назад крыльями, подпрыгивая, подрулили к широкой бетонированной полосе.