Летчики
Шрифт:
Летчики и техники полка жили на первом этаже гарнизонной гостиницы. Прежде чем пройти к себе в номер, Мочалов и Ефимков решили заглянуть в «кают-компанию» (так окрестили летчики большую, на восемь коек комнату, где размещались командиры звеньев).
Мочалов осторожно приоткрыл дверь, и они вошли. В комнате было темно и прохладно. Около железной печки на корточках сидел Пальчиков и ножом колол лучину. Поддувало было открыто. В печке уже оживал огонек, бойко пощипывал сухие поленья. Очевидно, после дождя летчики решили протопить сырое помещение.
За спиной Пальчикова двигались неясные тени. Приглядевшись, Мочалов узнал Бориса
— Странно, — шепнул Ефимкову Мочалов, — он собирался сегодня проводить беседу с командирами звеньев о воспитании волевых качеств, а сидят без света, судачат.
— Присядем, — предложил Кузьма.
Они сели на кровать, ближнюю к дверям. Пальчиков ударил ножом по полену, и еще одна лучина упала к его ногам. Он аккуратно собрал с пола все щепки и кинул в печь. Огонь живо набросился на них, наполнив комнату легким треском. Веселые отсветы заплясали на стене. Пальчиков положил нож и выпрямился. При вспышках огня был отчетливо виден его профиль. Не оборачиваясь, но, видимо, обращаясь к Цыганкову, старший лейтенант проговорил:
— Товарищ капитан, вы вот насчет воли речь повели. Дескать, нужное это для каждого из нас качество. Да кто спорит! Это всем нам так же ясно, как и то, что аш два о — есть формула воды. Аксиома. Даже самого молодого летчика спросите, скажем моих Ларина и Москалева, что такое воля. Не хуже квалифицированного пропагандиста ответят. А в воздухе, когда эту самую волю надо проявить, другой коленкор получается. Вон позавчера приборы в облаках у Ларина отказали.
— Ну и что же? — вынимая изо рта трубку, спросил Григорий. — Вам же за правильное решение Ветошкин благодарность объявил.
Пальчиков почесал затылок и хмыкнул:
— Благодарность, разумеется, дело не лишнее. Но как бы я гордился такой благодарностью, если бы мой подчиненный самостоятельно принял решение. А то ведь что… попал в беду лейтенант Ларин, глаза сразу квадратными стали, и голос как у короля Лира, оплакивающего свою дочь. Я умышленно промедлил с минуту. Все надеялся — он сам выпутается. Не вышло, пришлось подсказывать. — Пальчиков огорченно махнул рукой. — Вот и получается, что не хватило ему волевых качеств, и я, как командир звена, виноват, что их в этом офицере не развил.
— Волевые качества не с рождения у человека появляются, — вставил Цыганков, лица которого не было видно в полумраке. — Они постепенно вырабатываются. Происходит как бы известный процесс накапливания.
— Совершенно справедливо говорите, — подхватил Пальчиков, — именно так. Взять, к примеру, старшего лейтенанта Спицына. Он у нас в недалеком прошлом отличился в воздушном бою с иностранным самолетом. В горах сумел вынужденную посадку сделать. Нашего командира подполковника Мочалова в трудную минуту не бросил. А почему? Хоть и не принято говорить о присутствующих, но я о нем скажу и не в порядке комплимента. Спицын себя годами закалял. Он эту самую волю начинал с мелочей вырабатывать. Помню, мы еще курсантами были. Кому в зимнюю стужу утром не охота подремать лишние пять минут перед побудкой. А Борис, тот еще до сигнала выбежит на улицу, весь снегом разотрется по пояс… С гантелями каждый день упражнялся. У него и сейчас дома под кроватью
— Это почему же? — не выдержав, усмехнулся Ефимков.
Пальчиков обернулся на голос и, узнав Ефимкова и Мочалова, ответил:
— Наш Боря упрямый, а Наташа тоже. Еще проучит его этой гирей когда-нибудь.
— Ладно, ладно, ты не отвлекайся от главной мысли, — засмеялся Спицын, и тень от его курчавой головы двинулась на полуосвещенной стене. В комнате становилось тепло. Цыганков снял с себя кожаную куртку и положил ее на колени.
— Так все и образовалось, — продолжал Пальчиков. — Спицын был из нас самым упорным в работе с тренажерами, над книгой сидел постоянно, каждый свой промах по мелочам разбирал, над теорией полета много думал. Вот и развивались в нем волевые качества. А потом вспыхнули и проявились, когда этого обстановка потребовала. А мой аякс Ларин что! Я вот порекомендовал ему строевым шагом вокруг реактивного истребителя раз в сутки проходить да под козырек при этом брать, чтобы он уважением к своей машине проникся да ответственность за нее почувствовал настоящую. Может, поможет.
— Не поможет, Николай, — возразил Спицын.
— Я тоже такого мнения, — согласился Пальчиков. — Видать, долго мне с ним придется помаяться. Тяжела ты, шапка Мономаха…
— Да еще на твоей буйной головушке, — насмешливо вставил Спицын. — Эх, Пальчиков, Пальчиков. Начал свои рассуждения за здравие, а кончил за упокой. Совсем уничтожил бедного лейтенанта Ларина. Да разве так можно! — Борис пододвинулся ближе к огню, протянул к нему руки. Ладони сразу стали розовыми от бликов пламени.
— Хорошо ты начал, Николай, а плохо кончил. Да разве есть среди нас безнадежные, неисправимые летчики. Тем, что рекомендуешь строевым шагом вокруг самолета проходить и под козырек брать, волевые качества у лейтенанта Ларина не разовьешь. А он вовсе не безнадежный. Они оба — и Москалев, и Ларин — пытливые ребята. Настойчивости только не хватает, руки иной раз перед трудностями опустить готовы. Верно, непорядок это. Тем более, если учесть, что пытливость плюс настойчивость это уже в какой-то мере и есть «воля». А раз выпало одно слагаемое, значит, нет и суммы.
— Правильные слова, Спицын, — одобрительно заметил Ефимков.
— Ты себя вспомни, Николай, — укоризненно продолжал Борис.
Он уже согрелся и отодвинулся от печки.
— Было время, и на тебя хотели рукой махнуть. Год, если не больше, ты серьезные ошибки на посадке допускал. Если бы с тобой в ту пору перестали заниматься, конец бы тогда твоей летной карьере. А как тебя поддержали! Оботов в тебя уверенность вселил, наш командир с тобой сколько занимался. Меня партийное бюро на тренажи посылало. Кузьма Петрович Ефимков тебя в воздухе потом учил! И слетела твоя неуверенность. Стал хорошим командиром звена, в отличниках целый год ходишь.
— Ну, ну, — замахал Пальчиков длинными руками, — совсем из меня икону нарисовал.
Спицын вскочил и сделал к нему шаг.
— Видишь, как обернулось дело, — закончил он, — а ты разве извлек из этого подобающие уроки? Да никаких. Сделай попытку так же заботливо подойти к подчиненным и увидишь, они лучше станут летать.
— Придется попробовать, — не сразу отозвался Пальчиков и опять, присев на корточки, стал колоть лучинки, хотя в этом не было никакой нужды — огонь бушевал вовсю.