Летит, летит ракета...
Шрифт:
Они вошли в туннель поодиночке, отличные друг от друга, как могут быть отличны только люди: каждый со своим прошлым, со своей мечтой, со своими страхами, со своей ненавистью, любовью, уродством, увечьем, грехом, праведностью.
Они стали неотличимы, как могут быть неотличимы только люди, вместе идущие сквозь песок, сквозь время, одержимые одной, общей целью… вернее, не целью даже,
Наверху копошилось нечто, именуемое еще жизнью; летали ракеты… летит, летит ракета… хе-хе… гремели взрывы; в окончательно обезлюдевший и потому образцовый поселок приезжали образцовые спецы, брали в пробирки образцы песка, образцы времени, заходили в пустой бар, где неулыбчивая чумазая барменша или угрюмый чумазый бармен сообщали им, что кофеварка неисправна. Спецы пожимали плечами и уезжали до следующего раза.
Наверху все шло как бы понарошку, для отвода глаз, неизвестно для чего. Главные события происходили внизу, в песке туннеля, в потной и плотной последовательности пройденных метров; даже само слово “происходить” было обязано своим происхождением слову “проходка”.
Они копали бы так целую вечность, пока не умерли бы, вынутые из процесса временем и песком, подобно выдаваемым на гора мешкам, подобно выработанному песку и выработанному времени. Но со временем, а точнее, на определенном этапе проходки в туннеле стала появляться вода, и землекопам пришлось взять вверх, к более сухим пластам.
Выталкиваемые водой, они забирали все выше и выше, пока, наконец, лопата дежурного проходчика не провалилась в пустоту. Яркий свет хлынул в образовавшееся отверстие. Дежурный, косматый и мосластый старик, копавший всегда в одиночку, сел, отложил лопату и пощелкал уродливым ногтем крестьянина и землекопа по микрофону переговорного устройства.
— Эй, кто там, — сказал он, дождавшись ответного щелчка. — Похоже, мы куда-то докопались. Давайте все сюда.
Они вышли из туннеля один за другим, все восемнадцать, и остановились, моргая ослепленными глазами.
Прямо перед ними сияло тихое послеполуденное море.
— Такой много не накопаешь — с лопаты осыпается. И крепить трудновато.
— Зато таскать легче, — возразил щуплый женственный парень. — Сухой потому что.
— Сухой, сухой… — усмехнулась блондинка лет сорока. — Вон воды сколько, не видите? Здесь сухой, там мокрый…
Она скинула рабочую обувь и пошла в море, туда, куда уходил песок. И остальные потянулись за нею, все вместе. Теплая вода приняла их ласково, держала и гладила волнами, как гладят малых котят. Когда ноги оторвались от песка, они поплыли вперед, к солнцу, все еще жмуря отвыкшие от света глаза. Впереди, сильно загребая, плыл косматый проходчик; за ним поспешали два азиата и пожилая пара крестьянского вида. Плыли блондинка лет сорока и ее ровесница-брюнетка, плыли лысый старикан и женственный юноша, плыли две девушки, плыла еще одна пожилая пара, плыл мужчина с длинными волосами, собранными в косу на индийский манер.
Их головы долго еще маячили на воде, пока не слились с мерцающей рябью моря. На берегу остались лишь парень в инвалидном кресле и темноволосая красивая девушка, державшая за руки двух четырехлетних близнецов, которые пока еще не умели плавать.
— Эй! — сказала девушка. — Мы остаемся. Вставай и пошли.
Парень встал с кресла и несколько раз присел, разминая затекшие ноги. Девушка не удивилась. Дети дергали ее за руки, стараясь вырваться. Им хотелось в воду.
— Пусти! Пусти!
— Пусти их, пусть поплещутся, потом пойдем… — сказал парень. — Дети, как вас сегодня зовут?
— Став! — хохоча, прокричала на бегу девчонка.
— Это я Став! — откликнулся мальчик, устремляясь за нею. — Я Став! А она Авив! Авив!..
Авив. Авив?
Бейт-Арье, ноябрь 2008 — февраль 2009