Летний сад
Шрифт:
– Я не совсем понимаю… Вернее – мне понятно твое сомнение, но я не понимаю, при чем тут я?
– Кирилл, скажи честно… – взгляд девушки был беззащитным и почти умоляющим. – Мне все последнее время, с той поры, как мы встретились в этом году, кажется, что ты знаешь нечто… Нет, наверное, я не смогу объяснить этого.
Кирилл с замершим сердцем слушал Альбину. «Она чувствует, она все чувствует! И все эти невысказанные вопросы – ее догадки, ее ощущения и сомнения касаются только Женьки…» Имеет ли право он, недавний выпускник «дурки», смутить сейчас эту девушку еще в большей степени, чем это уже произошло без его
– Вы ничего не хотите мне объяснить? – Кирилл и Альбина вздрогнули почти одновременно от неожиданно прозвучавшего вопроса. На пороге беседки стоял Швецов. Весь его вид говорил о крайней степени раздражения и уязвленном самолюбии.
Альбина полными слез глазами посмотрела на молчащего Кирилла, избегавшего ее взгляда, затем медленно поднялась и подошла к Олегу:
– Пойдем, поедем домой…
– Вот так просто «пойдем»? Без каких-либо объяснений?
– Кирилл здесь ни при чем, все дело во мне, – под легким ветерком, набегающим с залива, слезинки быстро высохли, от них не осталось и следа. – И если тебе завтра все еще будут нужны объяснения, то ты их получишь. – Не дожидаясь Швецова, девушка двинулась в сторону дома.
Олег некоторое время постоял в нерешительности, но потом бегом бросился догонять Альбину. Кирилл слышал его удаляющийся голос:
– Альбина, сразу мы уехать не сможем. У меня есть незаконченные дела с хозяином…
– Тогда я поеду одна, на электричке, – слова Альбины были едва слышны, но возмущенный голос Швецова звучал громко и четко:
– Какая электричка?! Ты, может быть, посмотришь на часы?
И дальше их разговор слился с карнавальной какофонией бессонной усадьбы.
Марков покинул беседку и медленно побрел к старой заводи, где на приколе стояли неуклюжие деревянные лодки, рассчитанные на усилия пары гребцов. Он занял место на корме самого дальнего суденышка, практически неразличимого с ветхого скрипучего пирса в низко стелющейся молочной дымке тумана.
Взгляд Кирилла рассеянно блуждал вокруг, не находя ни одного четко узнаваемого предмета, если не считать уключин, весельных лопастей и противовесов, а также ближней банки, до блеска отполированной многочисленными седалищами гребцов. Мысли вольно перескакивали с Альбины на Женьку и далее, на кровавые сцены кентерберийской свадьбы, на отношения Вадима и Натальи, на Джейн, способность вспоминать про которую он обрел только сейчас, вспоминать не просто как о ярком, жизненном, но все-таки эпизоде, как, например, мгновение назад он вспомнил о рыдавшей у него на груди Кисе, а как о неотъемлемой частичке себя самого… До полного физического ощущения сердечных спазмов и дикой, невыносимой, щемящей тоски…
Диск встающего на покатом северном небе солнца был хорошо виден, когда Кирилл, пошатываясь после бессонной ночи, опустошенный ночными, изнуряющими своей глубиной и четкостью воспоминаниями, шел по мощеной дорожке к главному зданию усадьбы.
– Господин Марков? – незнакомый человек с холеной и безупречной внешностью иностранного гостя, выдававшей его возможную принадлежность к дипкорпусу, внезапно возник рядом. – Вас непросто было разыскать на борту этого «Ковчега», – у незнакомца была не только безупречная внешность, но и обаятельнейшая улыбка. Только сейчас, отметив ее открытость, Кирилл обратил внимание и на покрасневшие, видно, так же, как и у него, от бессонной ночи глаза иностранца. –
Кирилл стоял посреди прохладной утренней аллеи, и лучи летнего солнца, стремительно набиравшие жар, согревали его иззябшее за ночь тело. Он улыбался, разглядывая необычный, узкий и длинный, конверт из непривычно голубой бумаги, кратко надписанный таким знакомым ему почерком: «Кириллу М.». Его состояние было сравнимо с состоянием человека, обретшего полное блаженство.
«О чем бы ни говорилось в этом письме – это настоящее чудо! Дома… читать только дома!» – в тот момент это была единственная мысль. Он улыбнулся: «Альба, утренняя песнь трубадуров, воспевающая красоту возлюбленных и благородных дам! Встреча с Альбиной стала добрым знаком!» Юноша убрал письмо за пазуху и поспешил к дому.
У парадного крыльца величественный хозяин разговаривал с Олегом:
– И вы уверены, что такие большие деньги будут потрачены не зря?
– Абсолютно. Это лучший котел, все финские коттеджи оборудованы именно этой системой, и монтаж производится всего за несколько часов.
Живой классик протянул Швецову конверт:
– Ну что же, положусь на ваши рекомендации и вашу репутацию. Когда прикажете ждать?
– Примерно через неделю.
– Отлично! Позвоните предварительно и, – он широким жестом указал на перспективу подъездной аллеи, – не смею вас задерживать.
Олег поспешил к своему «Жигуленку», в котором Кирилл различил сидящую Альбину. «Значит, она оставалась здесь…» – и легкое напряжение, возникшее одновременно с появлением Олега Швецова в этом безмятежном и счастливом дне, отпустило.
– О, мой юный друг! – Кирилл вздрогнул. – Простите, я, кажется, нарушил ваши утренние размышления? А мы вас вчера в ночи просто-таки обыскались. Юрий уехал в Ленинград. А каковы ваши планы?
ЭПИЛОГ
Проводы белой ночи
Небо было ослепительно белым. Нереально белым. Будто бы над Манхэттеном расстелили исполинский лист гознаковской бумаги. И ему, русскому мальчишке, увлеченному бесконечно изменяющимися архитектурными формами, казалось, что именно в этой точке планеты невидимый искуситель предлагает любому желающему продолжить, увеличить до бесконечности стремительные вертикали островных башен.
Вова Вертлиб стоял перед знаменитыми на весь мир небоскребами Всемирного торгового центра и завороженно впитывал волшебный отблеск исполинских стеклянных граней.
Спешащие прохожие с улыбкой обходили непредвиденное препятствие – удивленно застывшего элегантного молодого человека.
– Эй, парень! – доставивший Вертлиба пожилой таксист выразительно постучал прокуренным пальцем по огромному циферблату наручных часов. – Как земляк – земляку: здесь время – деньги! Сделай свое дело и пялься на эти красоты сколько угодно. Они тебе еще надоедят хуже горькой редьки! – Он выдал на прощанье ослепительный брайтоновский «чи-и-из!», и его крутобокий «таккер» отъехал от тротуара.