Лето
Шрифт:
– Что же нам делать?..
– Я ж тебе сказал, что делать. Но ты ни с чем не соглашаешься, сам не идешь и меня не пускаешь. Дело вот в чем: мы, конечно, могли бы пойти и вдвоем, но мне тебя жаль. Нельзя же втягивать в беду ни в чем не повинного человека, да еще к тому же своего школьного товарища.
– Но, Тоотс, – с кислой улыбкой пытается возразить Кийр, – это все пустая болтовня, все, что ты сейчас говоришь. Таких вещей не бывает.
– Хм, это как на чей взгляд. Хочешь – верь, хочешь – не верь, твое личное дело. Но потом чтобы никаких упреков не было, будто тебя не предупреждали.
Кийр,
– Что же нам делать? – снова спрашивает он после минутной паузы.
– Что нам делать, что нам делать? – повторяет про себя Тоотс и посматривает на свои карманные часы.
Несколько минут он пристально изучает циферблат и словно не верит собственным глазам.
– Ой, ой, ой! – вскрикивает он вдруг, испуганно глядя на приятеля.
– Плохо, – покачивает головой управляющий имением. – Совсем плохо.
– А что? – дрожа всем телом, шепчет Кайр; при атом он издает звук, изобразить который в литературной произведении представляется весьма затруднительным.
– Пум-пум-пум! – Управляющий, несмотря на всю серьезность положения, не в силах удержаться от смеха. Наконец ему удается с ним справиться, и он замечает уже серьезным тоном: – Через десять минут наступит полночь. Через десять минут они станут всесильными – и тогда ты меня мимо кладбища и на волах не протащишь. Если мы думаем сегодня ночью вообще добраться домой, нам нужно идти немедля. Теперь уже некогда рассматривать, как они там разлеглись – на спине или на боку – или вниз головой ходят; теперь надо сразу двигаться.
– Ну хорошо, пошли! – тихо отвечает Кипр и сует Тоотсу свою вспотевшую холодную руку. У управляющего сейчас такое ощущение, словно ему всунули в ладонь лягушку.
– Ладно, – говорит он, – пошли. Только спрячь свою тросточку – они не терпят блестящих вещей. Жаль, – добавляет он, – забыл я слова эти, как это там: «кивирюнта-пунта-янта…» Никак не вспомнить, как дальше было. Может, ты помнишь? Хотя где тебе помнить, с твоей куриной башкой и куриной памятью, а кроме того, ты сейчас весь, с головы до ног, полон страху, так что… Погоди-ка, я быстро выкурю еще одну папироску, может быть, тогда вспомню. Но, будь добр, спрячь, пожалуйста, свою тросточку, засунь ее в штанину или все равно куда, лишь бы не видно было. А то как набросятся на нас – не успеешь еще и до кладбища добраться. Будь добр, сделай так, как я прошу.
– Так тросточка уже спрятана, – стонет в ответ Кийр. – Чего ты ко мне пристал? Давай лучше скорее удерем. Покурить успеешь
При этом несчастный сует себе тросточку под полу пиджака так, что ее великолепный набалдашник попадает ему прямо под мышку. Несмотря на весь драматизм момента, он еще успевает с удивлением подумать, что есть предметы, которые даже в жаркое время остаются ледяными.
– Как так? – спрашивает Тоотс. – И курить уже нельзя?
– Нельзя… почему нельзя? Но ты же сам сказал, что через десять минут наступит полночь. Потом кури сколько влезет.
–Это правда! – отвечает Тоотс. – Тут ты прав. Еще две-три добрых затяжки, вроде бы для храбрости, а там помчимся, как кони. Слов все равно не припомнить, сколько ни кури. Да и поди знай, хорошо ли курить: заметят вдруг огонек и… Нет, не стоит время терять! Пошли! Соберись с духом, Кийр, ступай как можно тише и не гляди по сторонам. Иди ближе к кладбищу по краю дороги, я буду держаться в твоей тени, пойду рядом с тобой в ногу и согнусь в три погибели, тогда будет казаться, что по дороге идет всего один человек.
Шагая так, приятели приближаются к кладбищу, причем Тоотс все время оттесняет рыжеволосого к самому краю дороги, которая тянется вдоль кладбища, словно хочет столкнуть его в канаву. Идут они молча, и управляющий, исподлобья наблюдая за страдальческим лицом рыжеволосого, напрягает все силы, чтобы не расхохотаться.
– Ну, теперь смелее! – шепчет он Кийру, поравнявшись с первыми могилами.
– Тсс! – затаив дыхание, едва слышно отвечает Кийр. Еще несколько минут, и они благополучно минуют опасное место. Как только они пройдут мимо ворот, им ничто больше не будет угрожать, так как там, внизу, от угла кладбищенской стены можно пуститься во всю прыть и добежать до первых домов. Разумеется, пока еще рано думать об этом, самое опасное место еще впереди, поэтому в ногах у Аадниэля как бы ощущение легкого паралича.
У ворот Тоотс чуть убавляет шаг, прислушивается, пристально смотрит в сторону часовни и трогает приятеля за рукав.
– Погляди-ка туда, – шепчет он ему на ухо, указывая рукой.
– Где? Что? – в смертельном испуге спрашивает Кийр, пытаясь скрыться у Тоотса за спиной. При этом снова раздается тот странный звук, для более точного описания которого мы напрасно пытались бы найти подходящую литературную форму.
– Там, у часовни, что-то неладное, – шепчет Тоотс. – Там что-то такое, что…
Но больше управляющему не удается ничего сказать: в эту минуту Кийр, стоя у него за спиной, начинает почему-то так отчаянно трясти его за плечи, будто решил повалить своего приятеля наземь.
– Тише ты, черт – кричит ему через плечо управляющий. – Ты меня на части растрясешь!
Ему хочется еще что-то добавить, но Кийр неожиданно отрывается от него и, как безумный, вихрем несется по направлению к церкви. Несколько секунд Тоотс слышит топот ног, затем все вокруг затихает. Управляющий долго еще стоит у ворот, усмехается и медленно бредет по дороге к Паунвере. Этой ночью. Он больше своего школьного приятеля не встречает. Даже возле домика портного – ни живой души. Кийр, вероятно, уже давно в постели и благодарит добрых духов, которые помогли ему счастливо добраться до дому.