Liberty

Малахов Олег

The Who explained me a lot and who I am, though Kate Bush distinctly understood me, however random nights of seldom lights disturbed the city song of love and passion. She was with eyes of the man who's come from distant clouds. And walking on the moon lonesome sounds heard I heard.

What is ..

Please

Lease and tease ... mea culpa

Cease and bring me home from source of breath ... me...breathless .

It is so wonderful you are recording my remote voices from the behind of sorrow. Reveal so so so tenderly in line in stripe of flow low flowing blow...........

Friends of Lea. Do it now. In pain and un-skinned implanted in decentness of any baby's dream.... Careful. You lock your life. Secrets are still strong and indispensable.

Срывает

крышу, и у Анжелы, и у Карла, и у Альваро, и у некогда умершей Анастасии. Пианист никогда не имел ее, лишь брал в займы у Стефани. Робин крышу своего особняка называл "полигоном оргий", он много времени проводил там, любил он там редко, и только самого себя, растопыривая ноги и всовывая внутрь своего ануса ручки вилок и ложек, ему было больно от того, что ни на что, кроме боли он не способен.

Спасите дорогу на Ужгород, раскройте старые карты, где отчетливо видны контуры маршрутов к замкам песчаных королей.

Бородатый мужчина со взмокшей от слез бородой выпил кофе, и теперь его нельзя было узнать, он окунался в мир контрастов. Его борода беспорядочно меняла цвет, бесконечно его зубы то удлинялись, то укорачивались как у оборотня, однако без причины, нервы его рвались, умирали и восстанавливались. Чудный дяденька. Он-то и соблазнил Стефани, мысленно изнасиловав.

Это бесконечное пламя, сжигающее беспечно творчески сломленных личностей; вот она, такая большая и светлая гроза; атомные котята открывают глаза и спрашивают пустоту, чувствует ли она то же самое, если они мечтают о вечном пламени, способном остановить биение сердца.

Где же выход, по очереди они кричали, вопль их был слышен мудрецам в любой точке планеты. Каждый чего-то хотел, и неосуществимость калечила их, неуязвимых, казалось бы, калечимых вечно, уродовала, уничтожала, но их просили хранители их тайн, проговаривали каждому внутрь душевного напряжения: "прости, раскройся хризантемой в боеголовке, расплавься в сонме ангелов небесных городов, прости, притворись родившейся не из-за родов субстанцией света и тьмы, как мы...."

Ребенок сидел у подножия Везувия, открытые глаза ребенка не опознавали цвет магмы, летели птицы и их песни порождали смех. Странными казались птицы, умеющие летать. Восемнадцатого ноября закончилась лекарственная вода.

Разобран, как игрушечный домик, расклеен на холодных столбах, расколот на части несоединимые. Сегодня каждый ощутит, как неведомая субстанция с моими чертами лица ворвется в сознание каждого, и принесет ощущение очищения, исчезнув навсегда. Улыбкой встретят избрание мной новой религии неверные, любой звук моей молитвы обязан заставить не умирать цветы, сделает оргазм бесконечным от любого движения любящих людей, и все, что кто-то кому-то не сказал, должно обрести крохотное всеобъемлющее сердце.

И это были даже не звуки крыльев, не птицами были обладатели сверкающих на солнце перьев, ими не могли быть также люди, которые однажды могли нарастить перья и сжиться с ними, совершая изредка безобидные недолгие полеты, и не полетами были те движения, наполнявшие пространство искрометными неподражаемыми звуками. Лишь при определении далеких импульсов чьих-то радостных свиданий и отчаянных стремлений освободиться от нелюбви, тот, кто слышал звуки, слегка похожие на звуки крыльев, осознавал свое полное право соединяться с сердцами ветреных юношей и девушек, заброшенных ветром в мир иллюзий. И не в птиц превращались их крики, зовущие неведомое и неосознанное, стихию, которая не может быть живой и тучей комаров несущей малярию, либо шквалом телефонных звонков, раздражающим даже глухих стариков, телом ощущающих неуемную вибрацию материй. Чем-то иным становился их зов, тяжкий.

Снова словно изнутри.

При странных обстоятельствах оказались там, где были не за чем, и стартовали из ниоткуда. Мы взялись за воображаемые руки, и преодолели миллионы вспышек и отзвуков. Место, где мы договорились встретиться, постоянно изменяло широту и долготу, подобно солнцу, меняющему желания и программу телепередач. Все сели в один и тот же поезд, а потом сошли по трапу одного из самолетов в толерантность необъяснимого ощущения свободы.

Живой в последствии ее увидеть мне не удалось, все, кто что-то мне мог о ней рассказать, всегда произносили разные имена, представляя ее. Я не запомнил ни одного из них, лишь их звучание тешило слух. Почему-то любой рассказчик подчеркивал некие детали в ее одежде, но никто более ни разу не упоминал в своих рассказах то, что она не расставалась с джинсовой сумочкой, в которой покоилась периодически тревожимая ею книга с желтыми страницами. Как будто ее не было, и она не прятала мой образ в ней, равно как и свою историю, которой не суждено было быть.

Олег Малахов

21.11.2001