Лица

Кингсли Джоанна

— Ты его никогда не достигнешь, — Пел сжал ее руку и тут же отпустил. — А вот я уже мужчина средних лет. И думаю, всегда был таким. Эдаким увальнем. Может быть, это и стало нашей главной проблемой. Не разница в годах. Ты была молода, отважна, уверена в себе…

— Девчонка, ищущая родителей, — перебила его Жени. — А уверена я была в себе, как все молодые. Одно самодовольство — глядеть только вперед, и ничего не видеть вокруг.

Пока она говорила, Пел глядел на ее губы и моргал.

— Я был таким самонадеянным, что хотел заботиться о тебе.

— Скажи

лучше — добрым, — Жени коснулась руки Пела. Он прав, подумала она, и в двадцать лет он был человеком среднего возраста. И теперь остался таким, хотя немного погрузнел и поредели волосы — копия себя самого в молодости, молодой человек с серьезным выражением лица, брат ее лучшего друга, обучающегося на дипломата. В двадцать два он уже, казалось, принял на себя ношу будущей ответственности: прежде всего за семью, потом за всех остальных людей.

— Чему ты улыбаешься? — он положил руку ей на плечо.

— Вспоминаю, сколько лет мы знаем друг друга. И потом мне здесь хорошо.

— Жени… — они поцеловались не спеша, не как старые друзья, а как недавно познакомившиеся любовники: сначала сдерживаясь, потом с нарастающим жаром и поразились сами, когда их губы раскрылись и языки встретились. Оторвавшись друг от друга, они подняли удивленные глаза. «Неужели он так изменился, — думала Жени. — Или я так старательно смотрела вперед, что не видела ничего у себя под носом?»

Эти два дня стали оазисом в их загруженной, занятой постоянным принятием решений, жизни. Они ели дома, не выходили на улицу, где и Пела и Жени могли узнать, и выходные, проведенные вместе, привели их души в состояние гармонии. Но оба понимали, что это не их настоящая жизнь, к которой им предстояло вернуться в понедельник. Это была просто пауза, передышка от гнета постоянных забот.

* * *

— У меня кто-то на проводе, — сообщила сестра Жени, как только та вошла в клинику утром в понедельник. — Он хочет записаться, но настаивает на разговоре лично с вами.

— Кто это?

— Не сказал, — пожала плечами сестра. — Может быть, сообщить ему, что вас нет?

Жени покачала головой. Кто бы это ни был, решила она, он будет настаивать до тех пор, пока не добьется своего. Какая-нибудь знаменитость. Из тех, что до умопомрачения боятся огласки.

— Я возьму трубку в кабинете, — и пройдя к себе, она плотно закрыла за собой дверь. Обычно она терпеливо сносила все требования пациентов сохранять скромность, даже если они казались ей сумасбродными. Она и сама тщательно охраняла клинику от репортеров.

Жени нажала кнопку соединения:

— Сареева слушает.

— Доброе утро, доктор. Это Боб Моррелл, адвокат.

— Чем могу вам помочь?

— Я звоню, чтобы записать своего клиента.

Жени подумала, не маскировка ли это. Под именем Боба Моррелла мог звонить известный актер, который станет обманывать ее и дальше, записав в клинику кого-то еще.

— Боюсь, что не выйдет. Я должна побеседовать с будущим пациентом сама, — она давно установила это правило, когда дети стали записывать родителей, жены мужей, а те в итоге так и не показывались. Если

человек не решался даже позвонить по телефону, не было никакого смысла с ним встречаться.

— Ему нужна подтяжка лица, и он готов вам заплатить вдвое больше обычного, чтобы операция была произведена немедленно. Но ему необходимо ваше письменное подтверждение того, что анонимность будет соблюдена.

— Я врач, — возмутилась Жени, — а не полицейский осведомитель.

— Мой клиент привык получать все, что ему необходимо… И чтобы было все, как он хочет…

— Я тоже, — перебила его Жени. — Советую вашему клиенту обратиться куда-нибудь еще, — она положила трубку и раздраженно посмотрела на телефон. Несносный человек. Ей наплевать, будь хоть его клиентом сам президент США.

Но на следующий день мистер Моррелл и его клиент очутились в ее приемной, и Жени из любопытства согласилась встретиться с ними. Пожилой человек, лицо которого было скрыто под огромными солнечными очками, вошел один. Волосы старика были совершенно седые, лоб испещрен коричневыми пятнами, руки тоже в пятнах и артритных шишках. Но держался он прямо и было трудно судить, сколько ему лет.

— Доброе утро, Женя, — он снял очки.

Ее руки сами собой сжались в кулаки на коленях. Прошла минута.

— Доброе утро, Бернард, — ответила она.

— Как всегда, красивая.

Она кивнула. Бернард выглядел так, будто по его лицу прошел торнадо, сея на своем пути разрушения.

Он пододвинул себе стул.

— Моя самая большая компания на грани бунта. Директора хотят от меня избавиться и решать все сами. Обвиняют меня в том, что я слишком стар и властолюбив. Распускают слухи, что я впадаю в старческий маразм. Чушь, конечно. До ежегодного собрания, через шесть недель, я их прижму. А потом хочу выступить перед основными совладельцами и показать им, что я бодр и способен распоряжаться. Поэтому я хочу, чтобы ты прооперировала меня немедленно.

Жени покачала головой:

— У нас все занято на два месяца вперед.

Казалось, он не слышал ее.

— Ты знаешь, принцесса, я приобретаю только лучшее. А в этой области лучшее — ты. Торговаться я не буду. Скажи, что тебе нужно? Еще одну клинику? Исследовательский центр? Это будет твоим. Назови цену.

«Ему, должно быть, хорошо за восемьдесят», — прикинула Жени. Кожа потеряла эластичность, пересекаясь, ее избороздили морщины, как схемы маршрутов на карте, которыми он летал по миру. В конце концов он встретил силу, более могущественную, чем он сам, и оказался во власти времени.

— Вы стары, Бернард, — удовлетворенно сказала Жени. — И наконец выглядите на свой возраст.

— Как врач, ты обязана помогать людям, — резко заметил он.

— На этот счет у меня есть собственное мнение и я буду придерживаться его. Я не стану вас оперировать.

— Чертовски глупо. Другой хирург на коленях приползет на мой зов.

— Вы слышали мой ответ.

— Я только что луну тебе не предлагаю. Требуй, что хочешь. Неужели ты не понимаешь, как мне нужна эта операция? Мне нужно сохранить акционеров, свой образ.