Лица
Шрифт:
Довод, прямо скажем, серьезный. Одного не могу понять: почему Черняев непременно должен «зашиться», вызвав напряжение во всем цехе? Если Черняев, признанный ас, человек предельно добросовестный и честный, испытывает затруднения с новым изделием, значит, так и положено, как бы мы ни цифровали вокруг его показателей. Он приходит утром на завод, становится к станку и целый день работает, ни на секунду не отвлекаясь. И вовсе он не «горит», и не должен «гореть» вместе с ним цех — просто нужно научиться нормально и справедливо учитывать его сложный труд и временную потерю производительности. А номенклатура здесь ни при чем! Я лишний раз убедился в этом, заглянув на участок кронштейнов. Он тем интересен, что никакой «номенклатуры» не имеет: рабочие гонят сплошные кронштейны для сельского хозяйства. Вот где,
Примерно так бы я отпарировал довод насчет номенклатуры, если бы не одна подробность: Черняев действительно приходит утром на завод, действительно становится к станку, но, увы, не работает.
«КОРМ». Он не работает потому, что ничего не готово: ни чертеж, ни инструмент, ни оснастка, ни заготовки. Ему приходится, теряя часы, готовить и добывать все это самостоятельно, хотя есть специальная служба, возглавляемая заместителем начальника цеха и называемая КОРМом — комплексным обслуживанием рабочего места. Сказать, что этим «кормом» сыт не будешь, — значит взять шутку с самой поверхности. Каждый из семидесяти вспомогательных рабочих загружен не более чем на 25—30 процентов. Почему? Когда со мной говорили на эту тему, я видел, как трудно было и руководителям цеха, и станочникам подбирать слова. Теперь я сам испытываю ту же сложность, но — надо. Семьдесят вспомогательных рабочих — это в основном пожилые женщины, инвалиды и старики, не имеющие никакой квалификации. Им дали низший первый разряд, положили по 75 рублей «пенсии», и, как в хорошем благотворительном заведении, со многих из них работу даже не спрашивали. И все привыкли к бесполезности КОРМа.
Стало быть, номенклатура все же становится барьером, когда соединяется с низким качеством работы очень важной для цеха службы.
НОРМЫ. Размышляя на тему о нормировании, нам следует сохранять объективность. В самом деле, время идет, методы и приемы труда постоянно совершенствуются, находят применение новые технические и технологические усовершенствования — нормы пересматривать необходимо. И с этой точки зрения любой нормировщик прав. Другой вопрос — как пересматривать, когда, в каких пределах, на какой основе, научной или «на глазок»? Мне показали деталь, на которую два года назад отпускали три минуты, потом две, теперь одну, — все это правильно, но так и до нуля можно дойти!
С одной точки зрения все нормы — занижены. С другой точки зрения — завышены, их следует «подрезать». А в действительности? Средний процент перевыполнения норм в машиностроении — 160, а в угольной промышленности — 105, но значит ли это, что в угольной работают хуже? Нет, не значит. Просто какие-то из этих норм научно не обоснованы. И на «Красном Сормове» никто бы не возражал против пересмотра норм, если бы при этом учитывались реальные условия труда. Иначе получается: дали токарю старый, задрипанный станок, рассыпающиеся резцы, не наладили как следует комплексное обслуживание рабочего места, а нормы у него «как у всех». Разве это логично?
Теперь представим себе, что получится после уплотнения. Средняя выработка на каждого рабочего резко увеличится, и нормы в то же мгновение будут «подрезаны», хотя условия труда фактически останутся прежними. Какой же смысл уплотняться?
ФОНД ЗАРПЛАТЫ. Болинов позволил себе такое высказывание: «Откровенно говоря, я бы рискнул уплотниться, если бы мне сохранили списочный состав цеха». Иными словами, он был готов сократить количество станочников де-факто, но чтобы де-юре все осталось по-прежнему: мол, пусть наверху думают или делают вид, что думают, будто в цехе ничего не изменилось. Что беспокоило Алексея Николаевича?
Его беспокоил фонд заработной платы. Я не буду подробно рассказывать, как сложно устроен механизм его формирования. Скажу лишь, что если «лишние» рабочие официально выбывают из списка, то в аналогичном квартале будущего года отдел труда и зарплаты никаких
ОТНОШЕНИЕ К ЗАРАБОТКУ. Сегодня Черняев получает примерно двести тридцать рублей в месяц. Болинов сказал: «Нас, может, впрямую за большие заработки ударников и не ругают, но тут же ставят под сомнение правильность норм и расценок». Мол, многовато. Мол, простой рабочий, а зарабатывает больше, чем дипломированный инженер, плановик или бухгалтер. Нехорошо. Пить будет. Я слышал от Черняева: «Академик получает пять сотен — он пить не будет. Я две сотни — обязательно буду пить. Почему?! Даже обидно…»
В сознании некоторых людей происходит какое-то насильственное отделение зарплаты от труда. Деньги видны, а усилия рабочего человека, их оправдывающие, вроде бы незаметны. Давным-давно провозглашен лозунг «Каждому — по труду!», но могу себе представить, что скажут иные, когда Черняев будет делать 500 нормо-часов в месяц: не то их смутит, сколько он сделает, а то, сколько получит за это денег. «Мы не можем позволить, чтобы сменщик получал меньше Черняева!» Увы, это точно: разница в оплате труда хорошего и плохого токаря не отражает, к сожалению, принципиальной разницы в их классе. Но для того, чтобы Черняев со сменщиком зарабатывали одинаково, надо либо научить сменщика работать так, как работает Черняев, либо сдержать Черняева. Второй путь куда легче! И получается: если на одной стороне медали — сдерживание ударничества, то на другой — уравниловка. В иных коллективах дошло до того, что руководители стали бояться, как бы рабочий мало не заработал, даже если он совершеннейший бездельник. Отсюда выводиловка, «оплаченное безделие», воистину развращающее людей. Я заметил, что даже Черняев находится в плену общей неловкости перед солидным и честно заслуженным заработком. «Я не хочу походить на шустрого рабочего, — сказал он, — который забывает, что его соседу по станку тоже кушать хочется». Именно поэтому Черняев, способный трудиться еще лучше, предпочитает не шуметь о своих возможностях. Он молчит. Его возможности вопиют, а он сам молчит!
Психология человека — что парус на шхуне: то тянет вперед, то тормозит, смотря как «поставишь». Сдается мне, что далеко не у всех на заводе правильно поставлено понимание ударничества и идеи уплотнения. Отсюда много искусственных проблем-тормозов. Например: хорошо, мы людей отдадим, а куда денем станки? У нас что же, станки стоять будут? Или: предположим, фонд заработной платы «заморозят», уплотнение проведут, а потом, через какой-нибудь годик, от своих решений отступятся и все переиграют назад, а люди уже тю-тю! Где их тогда искать? Или: за счет кого прикажете уплотняться? За счет асов или середняков? Дудки! Каждый руководитель, конечно же, уплотнится за счет отстающих, и тут такое начнется!..
Это называется: в светлое будущее, но с небольшим запасом соли. На всякий случай.
МАРШРУТ ИЗ ПРОБЛЕМ. Объемы производства растут, а людские резервы близки к исчерпанию. На «Красном Сормове» ввели в строй новый механический корпус-красавец, там 342 единицы оборудования, и на мой вопрос, сколько не хватает станочников, начальник корпуса ответил: «Мы можем взять практически неограниченное количество людей». Без цифр ответил. Цифры уже ни к чему. Говорят, ни один станочник не может уйти с завода, предварительно не встретившись с директором или его заместителями. Вторую смену решили кормить бесплатно. Объявлено, что пятидесятиквартирный жилой дом, который уже строится, будет отдан токарям и фрезеровщикам. Всеми силами поднимается престиж станочников, некогда утерянный. Все герои «Красного Сормова» — «на берегу»: сборщики кораблей, сварщики, монтажники. Ни одного токаря. Теперь в школах появились лозунги: «Идите в станочники!» — на заводе не хватает четырехсот человек!