Личный враг императора
Шрифт:
– Афанасий Михалыч, – с лестным для крестьянского вожака почтением обратился я к соратнику, – что ж вы нас на всякий-то сброд отвлекаете?
Ильин сам покачал головой, запустив пятерню в густую бороду.
– И то, ваше сиятельство, промашечка вышла. Парни мои, должно быть, все эти кареты да коляски за обоз приняли. Но всяко не по злобе. А дурь эту я им сам нынче же из башки выбью.
– Да уж окажи любезность, а то б ринулись, не глядя, на этакий курятник!
– Не извольте сомневаться, барин.
Афанасий редко именовал меня барином. По большей мере обращался с глубочайшим почтением, но без низкопоклонства. Сейчас, должно быть, чувствовал свою вину за ложную тревогу. Как сообщала разведка,
– Алексей Платонович, что там ваши разъезды, выявили противника?
– Выявили, – поглаживая темный, с легкой проседью ус, кивнул ротмистр. – В двух верстах позади тащится. В сопровождении полуэскадрона драгун и пехоты. Восемь десятков штыков. Так с лету нашими не подступиться. Там еще на возах десятка два, а то и три отдыхать может.
– Может, – согласился я. – Значит, как-то нужно уравновесить шансы.
Я задумчиво поглядел на груженные пожитками летние коляски, переезжающие через мост. Молодой лейтенант-фузилер, понимая, чем может грозить заминка на переправе, срывая голос, кричал на какого-то осанистого старика в бобровой шубе, пытавшегося залезть без очереди на своем ландо перед телегами с армейской поклажей. Тот бушевал в ответ, даже в лес к месту засады доносились его крики, что он заслуженный профессор, что о его трудах благосклонно отзывался сам Наполеон и он не потерпит задержек. Между тем затык у моста становился все больше и скандал разгорался все громче.
– Этак они нам всю охоту испортят.
– И не только нам, – хмыкнул Чуев.
– Это как же понимать, Алексей Платонович?
– Я о разведке-то не договорил.
– Ну так уж, будь добр, коли начал, договаривай.
– Там у поворота видишь, роща на холме?
– Вижу, как не видеть?
– Вот, аккурат в той роще казачья сотня и схоронилась.
– Что же ты молчишь?
– Отчего ж молчу, Сергей Петрович? Вот говорю. Разведка только-только вернулась, я к ним корнета Муромского посылал.
– Из пополнения, что ли?
– Так и есть, из пополнения. Говорит, что семнадцать годов. Однако по виду так и не скажешь. Усы еще едва-едва пробиваются, так, пушок. Так он его специально чернит, чтоб старше казаться.
– Забавно. И что ж твой Муромский?
– Да вот, рассказывает, что стоят там казаки некоего есаула Неделина, и сей есаул вовсе не желает с нами заодно выступать. Говорит, волк с рысью добычей не делится.
– Ишь ты, поэт! – недовольно поморщился Трубецкой. – Баснописец. Буквально Крылов Иван Андреевич. Что ж, может, оно и к лучшему. Пошли своего корнета назад, пусть скажет есаулу, что мы отсюда уходим. Но при нем оставим самого корнета и пяток гусар. Добыча казачья нам безынтересна, но ведь волки-то, известное дело, больше вырежут, чем съедят. Так что если вдруг бумаги какие сыщутся или же в толпе найдется кто особо ценный, кому на тот свет рано отправляться, пусть возьмут под свою защиту.
– Ишь ты, как завернул! – покачал головой Чуев. – Кому рано на тот свет отправляться. То ни тебе, ни мне не ведомо.
– Может, ты и прав, почтеннейший Алексей Платонович, да только вариантов-то не много: либо мы кого от смерти спасем, либо всем тут конец настанет. Так что не в словах истина.
Чуев лишь махнул рукой, понимая, что спорить с Трубецким – последнее дело.
– Ну так вот, – между тем продолжил я. – Ты со своими людьми обойди колонну да с тылу шугани. Но в бой не вступай, как фузилеры откроют огонь, отходи на исходные позиции.
– Стало быть, гнать этих бедолаг волку в пасть?
– Не ты их с места сорвал да в дорогу погнал. Стало быть, не тебе за них и отвечать, ни
– Все это отговорки.
– Хотя бы и так. Однако же покуда все они на русской земле, а стало быть, враги. Увы, но это правда. Раз с этим решили, я продолжаю. Пока вы загоняете дичь в западню, я снова превращаюсь в лейтенанта Зигмунда Пшимановского.
– Зачем?
– Как это зачем? Чтобы привести подмогу гибнущим собратьям. А заодно и предупредить начальника обоза, что впереди казаки. Для того чтобы расчистить дорогу, они вынуждены будут послать вперед драгун. Так что казакам будет чем заняться, кроме как потрошить чужие тюки и сундуки. И вот, когда здесь у переправы начнется настоящая заваруха, мы по золотому обозу и ударим. Ты свою позицию знаешь. Сигнал к атаке тоже. А я уж постараюсь сделать так, чтобы в этот момент оказаться рядом с начальником этого ломбарда на колесах. Только вы уж сработайте аккуратно, а то как-то глупо погибать, не дожив до победы. Я еще капитану Люмьеру обещал непременно отобедать с ним в его «Шантеклере».
Чуев вздохнул, не зная, улыбаться шутке боевого товарища или же крутить пальцем у виска. Затем перекрестил меня, словно прощаясь навсегда, и пробормотал чуть слышно:
– Храни тебя Бог, шальная голова!
Живопись и ваяние для Ротбауэра за последнее время стали делом привычным. Всего несколько минут – и вполне здоровый человек со стороны напоминал израненного, чуть живого инвалида. В первый раз, когда мне в голову пришла идея въехать в занятое врагом селение, сопровождая телеги с ранеными, эта процедура заняла около двух часов. Однако же со временем Ротбауэр стал настоящим мастером своего дела, предтечей искусства боди-арта. Спустя несколько минут голова моя была покрыта окровавленной повязкой, засохший потек крови спускался на щеку, рука на перевязи представляла собой настоящий бинтовой кокон, так что вполне скрывала руку с пистолетом. Конечно, управлять конем в таком состоянии было довольно неудобно, но все же вполне реально. Наклонившись к холке, я дал скакуну шпоры, пуская его в рысь, затем переходя на галоп.
Стоило мне отскакать пару сотен метров, как за спиной послышались улюлюканье, выстрелы и «ура», в казачьем исполнении удивительно похожие на вой голодной волчьей стаи.
«Началось, – понял я, погоняя коня. – Сейчас главное было войти в роль, к тому моменту, когда покажется голова вражеской колонны, перед французами должен появиться раненый лейтенант Пшимановский, а никак не князь Трубецкой. Вперед, вперед!» В голове моей возник образ перепуганной толпы, жмущейся к возам, фузилеров, пытающихся одиночными выстрелами отогнать мчащуюся в предвкушении кровавой жатвы конную лаву. Хлопки звучащих вразнобой выстрелов подтверждали нарисованную воображением картину. Они становились все реже, далеко не каждый фузилер мог произвести три выстрела в минуту, а стало быть, очень скоро ружье превращалось в род копья, которым пехотинец не слишком успешно мог защищаться от казачьей пики. Впрочем, пика в лесу – чересчур громоздка, так что, скорее всего, казаки ударили в клинки. Но это лишь затягивает расправу, продлевает ее на несколько минут, не более того.
Я погонял коня, радуясь, что легкий морозец прихватил дорожную грязь, уменьшая шансы споткнуться в какой-нибудь промоине и свернуть шею. Сейчас мною двигало лишь одно желание – поскорее оказаться среди верных собратьев по оружию, храбрых французов или уж кого там командование поставило в охрану золотого обоза. Вряд ли союзников, те при малейшей возможности сами готовы растащить на памятные сувениры честно награбленное имущество. Но и в этом случае не беда, главное, что конницы генерала Домбровского здесь нет, а стало быть, некому задавать мне неудобные вопросы, кто я такой и что тут делаю.