Лигурия
Шрифт:
С орудиями еды в обеих руках, я оглядывал стол, словно боец, отыскивая достойного противника.
"Оно принадлежит одному немцу изгнаннику. Кто-то перевел вам эти слова, вы ведь не знаете немецкого языка. Вы не знаете толком ни одного языка. Неудивительно: вы, милейший, никогда ничему не учились. Вы полагаете, что говорите со мной по-французски, но я единственный человек, который способен вынести ваше ужасное произношение... Само собой, вы не в состоянии были прочесть и эту латынь. Ту самую, над воротами... Еx omnibus bonis, quae homini natura tribuit, nullum melius esse tempestiva morte. Знаете ли вы, что она означает? Из всех благ,
Я крякнул от удовольствия, телятина была роскошной - перезрелая дева, наконец-то дождавшаяся брачной ночи.
"Спросите себя: кто вы такой? У вас не только нет родины, в сущности, у вас не было и родителей. Вы облысели, ваше лицо приобрело пергаментную гладкость, подозреваю, что и с вашей легендарной мужской мощью давно уже не все в порядке... Жизнь-то прожита - чего ждать? Скажу больше: жизнь изжита. Лучшее из написанного вами позади. Вы перешли на прозу - по общему мнению, она не выдерживает сравнения с вашей поэзией. Вы презираете критиков теперь они отвечают вам тем же. Бульварная пресса уже не интересуется вашими похождениями, вас перестали осаждать корреспонденты. Вы и сами не перечитываете своих сочинений, потому что боитесь собственного суда. Этот суд беспощаден. Встает вопрос о долговечности ваших писаний. Спросите самого себя - разве всего этого недостаточно?"
Выслушав эту галиматью, я расхохотался.
"Недостаточно для чего? Для того, чтобы приехать к тебе в гости?"
Она не обратила внимания на мое "ты".
"Для того, чтобы просить у меня убежища", - сказала она строго.
"У меня впечатление..."
"Сначала проглотите еду".
"У меня впечатление, что ты меня ждала".
"Pourquoi pas2. Что еще остается делать человеку в вашем положении?"
"Много ты понимаешь, - пробормотал я, - тебе сто лет..."
"Вы забыли, что разговариваете с дамой".
"Ну, пусть девяносто... Что мне еще остается, ха-ха. Это у тебя ничего не осталось! Это ты забыла, - сказал я, потрясая вилкой, - да, забыла, что такое жизнь. Сидишь здесь со своим кобелем... Жизнь - это нечто необъятное, невероятное, неописуемое. Моя жизнь!"
Удивительно: чего это я так разошелся?
"Tortelli di patate!"
"Пельмени с картошкой!" - вскричал я. И вновь почувствовал зверский аппетит.
"О да. Еще бы. Известность, слава. Кажется, вы даже отхватили простите за вульгарное выражение и простите мою забывчивость: как называется ваша премия? Впрочем, где она. Вы все раздали жадным друзьям и случайным собутыльникам".
"Crostini di cavolo nero! Sautй di vongole!" (Поджаренные хлебцы. Печеные Венерины ракушки под лимонным соусом.)
"Но, Боже мой, разве так уж трудно понять, какова цена всему этому..."
"Cinghiale in salmi!" (Рагу из дикого кабанчика.)
"Нет, это просто удивительно. Я как будто вас уговариваю. А между тем мы не дошли еще до самого главного..."
"Должен сказать, что я давно уже..."
"Не пробовали такого рагу из кабанчика?" - съязвила она.
"Вот именно, ma princesse".
"Можете звать меня: ma chиre".
"Вот именно, дорогая!"
Шеф, с которого ручьями лился пот, сорвал с головы колпак, утирал лицо и
Пес в замаранном нагруднике, протянув лапы, густо храпел на полу возле кастрюли с недоеденным супом из бычьих яиц и хвостов.
Моя хлебосольная хозяйка деликатно осведомилась, не испытываю ли я потребности освободить желудок. Знаем, как же, проворчал я. Метод, к которому прибегали римляне. Пощекотать перышком нёбо, и поехало. А после продолжать пир. Но жалко, черт возьми.
Она отставила бокал. Я почувствовал на себе ее черный непроницаемый взгляд.
"Я знаю, - сказала она, - о чем ты думаешь. (Наконец и она перешла на "ты"). Ты думаешь: будь она на шестьдесят лет моложе, уж я бы ее не пропустил... У тебя грязное воображение. Признайся, я тебе нравлюсь!"
Я идиотски осклабился.
"Что же ты медлишь?"
Я сделал вид, что хочу подняться, это в самом деле было непросто.
"Сиди...
– она презрительно махнула рукой.
– Не о том речь".
Явились сыры, фрукты и кувшины с мальвазией.
"Ты сказала, мы не дошли до главного... Что же главное?"
"Главное... Главное - вопрос о смысле. Высший смысл - это бессмыслица. Высший ответ... Ты разглагольствовал о том, что пожертвовал родиной ради литературы... Тебе не приходила в голову простая мысль: для чего ты пишешь? Для кого... Посмотри вокруг".
Я обернулся. Под сводами было темно.
"Цивилизация переродилась. Плебс объелся хлебом и зрелищами. Литература ему не нужна".
Свечи уменьшились на две трети, воск капал на скатерть. Мы лениво лакомились миндальным тортом, фрустингольским пирогом с финиками, миланской шарлоткой, занялись засахаренными потрохами сабинского единорога и запивали их граппой, бенедиктином и густым смолистым вином цвета звездной ночи.
"Есть много всяких теорий, и медицинских, и каких угодно. Все это не основание. Все это только повод. Поводы всегда найдутся. Причина, подлинная, глубокая причина, всегда одна. Открытие, которое делают рано или поздно, которое, без сомнения, сделал и ты, рardon: вы... Даже если вы не отдавали себе в этом отчета... Ну, ну, не делайте вид, будто вы не понимаете, о чем речь".
"Какое же открытие?" - спросил я, осушил бокал и, пожалуй, чересчур твердо поставил его на стол. Из мрака выскочил мальчик и сызнова наполнил чашу.
"Будто вы не знаете".
Я пожал плечами.
"Будто вы не догадываетесь. Великое чувство пустоты. Вот что это такое".
И, отколупнув крышечку медальона, она показала мне. Я взглянул - там что-то лежало. Там ничего не было.
"И вот..." - продолжала хозяйка, устремив, словно в трансе, черно-слепой взор поверх стола, поверх безбрежной жизни и тоскливой действительности.