Лиходолье
Шрифт:
– Ясмия, посох-то не разломится, когда мы пойдем по этой твоей «потайной дороге»? – вздохнув, поинтересовался дудочник, направляясь к калитке и толкая в бок дремлющего сторожа, сменившего старика на посту, чтобы тот запер за ними дверь.
– Если не сломается в момент, когда путь откроется, то выдержит до конца перехода, – коротко ответила девушка, проскальзывая за Искрой в открывшийся проем.
Змеелов едва успел следом – калитка захлопнулась так быстро, что едва не прищемила краешек его камзола, уже порядком потертого и нуждающегося не
– Внушает оптимизм, – невольно улыбнулся Викториан, чуточку нервозно оглядываясь по сторонам. Таланта к сглазу за ним прежде не замечалось, но не по слухам было известно, что настоящие проблемы начинаются именно тогда, когда ты решил, будто бы все преодолел и позволил себе расслабиться в краткое затишье перед бурей.
Ничего подозрительного – лишь колышущаяся под порывами прохладного ветра низкая трава да узкая дорога, хорошо заметная в лучах заходящего солнца.
Вот только…
Что-то поднималось с земли, покачиваясь, подобно маятнику, из стороны в сторону. Ни одному человеку не удалось бы спрятаться в столь низко полегшей из-за летней жары траве, как и существу, которое плавно вырастало, уплотнялось, раскачиваясь все быстрее и быстрее. И стремительно приближаясь короткими рывками из стороны в сторону.
Вик открыл рот, чувствуя, как в животе застывает ледяной комок страха. Умом он еще не осознал, что это за «маятник» к ним приближается, рассекая степную траву в жуткой пародии на поклон, а голова, закрытая черными тряпками, столь низко опущена к земле, что кажется, будто существо выискивает чей-то след, вынюхивает…
– На зе…
Горло перехватило, сдавив леденящим спазмом, пальцы так крепко сжали стальное оголовье трости, что на миг почудилось, что закаленный металл вот-вот прогнется вмятинами от такого обращения.
Лихо пропало. На ровной, как стол, степи с низко пригнувшейся, пожелтевшей на летнем солнце травой.
И тишина. Ни шороха, ни ветерка.
Только вот Ясмия, стоявшая рядом с ним, медленно стянула повязку с глаз, глядя куда-то за спину змеелову. По ее лицу пробежала рябь, покрывая загорелую девичью кожу мелкой золотой чешуей.
– Не оборачивайс-с-ся.
Что-то упало ему на голову, накрывая тяжелой, плотной, душной тканью с едва ощутимым запахом полыни и лаванды, и Викториан почувствовал, как маленькие, покрытые твердой чешуей ладони цепко хватают его за плечи, легко роняя лицом вниз.
Он упал, как поваленное дерево, – неловко, крепко ударяясь подбородком о сухую и твердую, как камень, землю.
Низкое, раздраженное шассье шипение почти заглушает чуждое, хриплое, булькающее дыхание неведомого существа, топчущегося совсем рядом с ним. Вик чувствовал, как натягивается ткань плаща, который Мия набросила ему на голову, будто кто-то наступил на него. Кто-то тяжелый, с немыслимой, нечеловечьей походкой.
Ужас молнией проходит через сердце, ледяным камнем гнездится где-то в животе.
Он-то под плащом, в убежище ненадежном, но проверенном. А Змейка?
Неужели
…Холодный камень мостовой успокаивает ссадину на подбородке. Мамина юбка легкая, воздушная, но очень плотная, она сшита из шуршащего, как папиросная бумага, шелка, и от нее тонко пахнет белыми розами. Гул голосов. Пронзительный, на грани восприятия, свист дудочки.
– Не с-с-смотри!
Рядом с ним корчится что-то большое, тяжелое, часто, с присвистом, дышащее. Бьется, как рыба, угодившая в сеть, старается вырваться. И шипит, как красная от жара головешка, брошенная в холодную воду.
Страх превратил маленького мальчика в камень, в крохотного зверька, в безумной надежде прячущегося под ненадежной защитой большого листа лопуха. Человек, вокруг которого только что вращалась его маленькая вселенная, внезапно исчез в этом свисте и шипении, остался где-то за пределами его темного, ненадежного убежища.
Щелчок – позже он будет различать этот звук спущенной арбалетной тетивы среди сотен других, – за ним сдавленный хрип и оглушающая тишина, в которой что-то шумно падает рядом, тяжело оседая на камни.
Через дырочку в шелке видна лишь тонкая рука, безжизненно распластавшаяся на мостовой, – змеиные чешуйки блестят на солнце очень ярко, как драгоценные камни, а плотный шелк юбки с одной стороны начинает пропитываться чем-то темным и липким, остро пахнущим железом.
Кто-то хватает его, одним рывком сдергивая шуршащее убежище в сторону, и лишь тогда он начинает кричать, захлебываясь плачем, лягаться ногами, силясь освободиться…
Вику на мгновение почудилось, будто бы ему снова шесть лет и его снова прячет шасса, скрывая от того, чего ему никак нельзя видеть. А сама остается, снова смотрит в лицо своей смерти и ничего не просит взамен. И тошно от этого липкого, противного страха, тошно от себя самого, что позволяет ей снова это делать.
Ледяной комок ужаса тает, растопленный горячей, как огонь, злостью, в первую очередь, на самого себя. Тогда он был ребенком, который ничего не мог сделать. Но теперь подобных отговорок больше не будет, да и сам он давно не ребенок, кое-что знает и умеет. Значит, и прятаться больше не имеет права.
Лежа на животе, Викториан нащупал цепочку, потянул за нее, вытаскивая из-за пазухи тоненькую, хрупкую, как лунный луч, свирельку. Кое-как приподнялся на локтях, закрыл глаза, перебирая в уме мелодии, а в итоге заиграл ту, что не призывала, а отгоняла нечисть. Ту, что тихонько шептала – нет здесь ничего интересного, да и вообще ничего и никого здесь нет. Успокаивала, упрашивала идти своей дорогой, не оглядываясь…