Лихорадка
Шрифт:
Она заполняла медицинскую карту Уоррена, когда Эдам Делрей, качая головой, проследовал в отделение неотложной помощи.
— Я только что видел, как из лифта вывозили Уоррена Эмерсона, — обратился он к одной из медсестер. — Кто, черт возьми, госпитализировал его?
Клэр подняла голову, чувствуя, что ее неприязнь к коллеге достигла критической отметки.
— Это сделала я, — холодно произнесла она. — Сегодня у него был припадок.
Делрей фыркнул.
— Эмерсон страдает припадками уже много лет. Он хронический эпилептик.
— В мозге любого
— Послушайте, если вы хотите взять его себе, вас пора причислять к лику святых. Помрой постоянно жаловался на него.
— Почему?
— Никогда не принимал выписанных лекарств. Потому и бьется все время в припадках. К тому же он пользуется медицинской страховкой для малоимущих, так что желаю удачи в получении оплаты. Думаю, деньгам налогоплательщиков можно найти лучшее применение, нежели чем подавать старику Эмерсону завтрак в постель. — Он рассмеялся и вышел из отделения.
Клэр с таким остервенением поставила свою подпись, что перо ручки едва не прорвало бумагу. Все те исследования, которые она хотела провести, да еще ночевка в больнице составляли безусловно немалую статью расходов. Вполне возможно, что память все-таки подвела Эмерсона, и на самом деле доктор Помрой проводил диагностику, хотя она сомневалась в этом. Судя по записям в медицинских картах его пациентов, Помрой был весьма пассивным клиницистом, предпочитающим прописывать новые лекарства, вместо того чтобы тщательно исследовать причины отмеченных симптомов.
Доктор Эллиот вышла из больницы и поехала обратно в Транквиль. Когда она добралась до своего офиса, в голове созрел четкий план: она должна еще раз просмотреть медицинскую карту Эмерсона и доказать самой себе, что ее решение о госпитализации было единственно верным.
Когда Клэр вошла в приемную, Вера разговаривала по телефону. Помахав трубкой, она сообщила:
— Макс Татуайлер звонит.
— Я отвечу у себя в кабинете. А пока найди мне карту Уоррена Эмерсона.
— Уоррена Эмерсона?
— Да, я только что госпитализировала его в связи с припадком.
— Зачем?
Клэр остановилась в дверях своего кабинета и, обернувшись, сурово посмотрела на Веру.
— Почему в этом городе с недоверием относятся ко всем моим заключениям?
— Да нет, мне просто стало интересно, — отозвалась Вера.
Хлопнув дверью, Клэр подошла к своему столу. Теперь придется извиняться перед Верой. И это вдобавок ко всем прочим неприятностям. Ей сейчас совершенно не хотелось говорить с кем бы то ни было; но, пусть и с неохотой, она все-таки взяла телефонную трубку.
— Алло, Макс!
— Я не вовремя?
— Даже не спрашивайте.
— Ой! Тогда я быстренько. Я просто подумал, вам будет интересно это узнать. Синий гриб идентифицировали. Я отправил его микологу, и он согласился с тем, что это Chtocybe odora, говорушка анисовая.
— Он токсичен?
— Почти нет. Небольшие количества мускарина вызывают лишь желудочно-кишечные расстройства, да и то неопасные.
Клэр вздохнула.
— Ну вот, опять
— Похоже на то.
— А что с образцами озерной воды? Результаты еще не готовы?
— Есть кое-какие предварительные выводы. Подождите, я достану распечатку…
В дверь постучали, и на пороге появилась Вера с картой Уоррена Эмерсона. Не сказав ни слова, она положила папку на стол и вышла. В ожидании, пока Макс вернется на линию, Клэр открыла карту и пробежала глазами первую страницу. Она была датирована 1932 годом, годом рождения Эмерсона. Описывались неосложненные роды госпожи Агнес Эмерсон и появление на свет здорового мальчика. Фамилия врача — Хиггинс. Следующие несколько страниц были посвящены записям о регулярных осмотрах ребенка.
Клэр перевернула очередную страницу и нахмурилась, увидев дату — 1956. Интервал между предыдущей записью и этой составлял десять лет. Впервые в карте появилась подпись доктора Помроя. Она стала вчитываться в записи Помроя, но ее отвлек голос Макса, снова прозвучавший в трубке.
— Бактериальные культуры скоро выявят, — сообщил он. — Но пока я вижу, что содержание диоксина, свинца и ртути в пределах безопасной нормы…
Внимание Клэр вдруг привлекла новая запись в карте. То, что Помрой записал в последнем абзаце: «Не совершал никаких жестоких поступков со дня ареста в 1946 году».
— …к следующей неделе мы будем знать больше, — продолжал Макс. — Но пока качество воды кажется вполне удовлетворительным. Никаких признаков химического загрязнения.
— Я должна идти, — прервала она биолога. — Перезвоню позже.
Она повесила трубку и перечитала запись Помроя с начала до конца. Пометка была сделана в тот год, когда Уоррену Эмерсону исполнилось двадцать пять.
В том же году он был выписан из лечебницы для душевнобольных штата Мэн, находящейся в Огасте.
Тысяча девятьсот сорок шестой. В каком месяце Уоррен Эмерсон совершил преступление?
Стоя в подвале здания газеты «Транквиль», где хранились архивы, Клэр смотрела на деревянный шкаф, который занимал всю стену. Каждый ящик был датирован соответствующим годом. Она открыла тот, на котором значился 1946-й, период с июля по декабрь.
В ящике лежали шесть номеров «Транквиля». В 1946 году он выходил ежемесячно. Страницы были хрупкими и пожелтевшими, возле рекламных объявлений красовались женские фигурки с осиными талиями, одетые в пышные юбки и маленькие шляпки. Клэр осторожно пролистала июльский номер, просматривая заголовки: «Рекордная жара компенсирует дождливую весну…», «Невиданный наплыв туристов…», «Осторожно: москиты…», «Задержаны мальчики, незаконно запускавшие фейерверки…» «Парад в честь 4 июля бьет все рекорды по числу зрителей…» Клэр подумала о том, что июльские заголовки мало изменились с тех пор. Лето всегда было сезоном парадов и москитов, и эти статьи вызвали у нее воспоминания о первом лете в штате Мэн. Ей вспомнились хруст кукурузных початков и вкус сладкого гороха, жгучее прикосновение цитронеллы. То было хорошее лето — видимо, такое же, как в 1946 году.