Ликвидатор
Шрифт:
В конце мая начали "забривать в партизаны", то есть призывать солдат- и офицеров-запасников на специальные учебные сборы. Поскольку ДХТИ был единственным в республике специализированным ВУЗом с войсковой химической подготовкой, все с тревогой ожидали, что наших потянут сразу. По каким-то туманным соображениям (это я понял позднее, уже будучи в Чернобыле) первая волна призыва широкой сетью прошла по Харькову и Донбассу. Днепропетровск в основной его "переподготовочной" массе не трогали до осени. Тем не менее, первым из штатских в Институте был призван Ваня Кондрашов.
Вторым оказался я.
В общем, я сдался сам.
До сих пор я не могу объяснить сам себе, что же явилось тем последним толчком, который послал меня навстречу Чернобылю.
В один из июньских вечеров в
И мне подумалось, что как ни убого нас учили на "военке" премудростям защиты от оружия массового поражения, как ни издевались приятели-острословы над косноязычием полковников, часть несложных войсковых познаний о воздействии радиации на человека, о "порядке и методах индивидуальной и групповой защиты от ядерной угрозы" (во, слова какие припомнились!) все же осела где-то глубоко в мозгу. По меньшей мере, эта часть не давала мне повода для беспричинного, панического страха, как у того таксиста. Я помнил коэффициенты поглощения проникающей радиации для различных материалов - брони, цемента, освинцованного стекла. Я помнил старый добрый ДП-5А с его зловещим поддиапазоном до 200 р/ч - если бы я знал тогда, что вскоре мне придется пользоваться этим поддиапазоном, и еще как часто...
Я помнил многие вещи. Как говорили раньше, я был кое-как подкован в этих вопросах. Лучше, чем многие, кого принудительно загребли на спец-сборы. Это давало мнимую уверенность в том, что черт не так страшен, а также рождало некое бравое ощущение потенциальной полезности. Знания, как оказалось, были малопригодны, но на момент похода в военкомат я был полон сознания собственной значимости и благородного желания помочь стране и облучающемуся личному составу участников спец-сборов.
Где-то совсем неподалеку от этой филантропической идеи в мозгу также витала идиотская уверенность в том, что "пронесет", "вывезет", и надежда на вечное наше "авось".
В общем, в начале июня я добровольно пришел в военкомат. Как у секретоносителя со степенью, у меня была бронь от сборов в Чернобыле. Позже, когда в 87-88 годах наступила проблема с кадрами офицеров-запасников, хватали всех без разбора, но шел 86-ой, страна все еще была милостива к своим остепененным сыновьям.
Молодой капитан в дежурке райвоенкомата, не поняв сначала, сказал - мол, нечего волноваться, меня не призывают и не будут призывать. Но когда я повторил, что хочу ехать по своей воле, он посмотрел на меня, как на умалишенного, и указал на дверь кабинета, где усталый майор, вытащив мою карточку учета, без выражения сказал:
– На кой х.. ты туда прешься, шо тебе дома не сидится?
Крыть было нечем.
Так же невыразительно он сказал, что повестка придет по почте, с ней надо будет снова прийти сюда, получить предписание, проездные документы, и - вперед.
Моя карточка перекочевала в новенькую папку с завязками. Дело было сделано. Буквально. Последующие за этим дни ожидания были наполнены болезненным выискиванием хоть каких-то новостей о конкретном месте сборов, о том, чем занимаются на станции 'партизаны', об их быте... Мать интересовало главным образом последнее. Однако я, хлебнув однажды из войскового "сборового" котелка, радужных иллюзий на этот счет не питал.
Но ничего нового об участниках
А пока в июле 86-го медленно завершались мои последние дочернобыльские недели. В Институте уже закончилось дипломирование. Жизнь впала в тот сонливо-расслабленный летний распорядок, когда преподаватели скрылись в отпусках до сентября, аспиранты перешли на вольный график работы, а научные сотрудники, особенно женская половина НИСа, проводили больше времени на Лагерном рынке (благо, он был сразу за воротами Института), запасаясь овощами и фруктами и подозрительно вычисляя мышины с полесскими номерными знаками. Моя личная жизнь, в то лето запутанная до предела, оказалась отодвинутой на второй план; Лора, моя будущая жена, безусловно, была обеспокоена моим предстоящим отъездом, но, будучи женщиной стойкой, виду не подавала и поддерживала меня, как могла.
Повестка пришла, как всегда, неожиданно, когда я уже стал сомневаться, вызовут ли меня вообще. Я где-то даже успел успокоиться.
На куцем листке бумаги бледным шрифтом военкоматовской пишмашинки было отпечатано стандартное: "...призван для участия в специальных учебных сборах сроком до шести месяцев... явиться в райвоенкомат для получения документов...".
29-30 июля 1986 г.
Чувствуя неожиданную легкость в ногах, я пришел в институт "сказать последнее прости". Отдел кадров в лице тов. Дурнова напутствовал меня традиционно-теплым пожеланием "не подкачать". Бухгалтерия сердобольно проводила меня взглядами - если бы милые бухгалтерши знали тогда, сколько мороки мы, чернобыльцы, доставим им по возвращению, думаю, они не отпускали бы нас туда ни за какие коврижки.
На кафедре все застыло в янтаре летнего зноя. В лаборатории, укутанной тяжелыми шторами на окнах - и от нещадно жгущего солнца, и от потенциально радиоактивного воздуха - подпотолочными пластами висел сигаретный дым. Вовик и Дима смотрели на меня странно. Несколько недель назад, когда я сказал им о том, что ходил в военкомат проситься, они, по-моему, посчитали, что я пошутил. Но теперь бумага с бледными угрожающими буквами под копирку произвела на них должное впечатление. Высоцкий хрипел из забрызганного растворителями магнитофона на Вовиковом столе. СЮВ, как звался наш завкафедрой, был в отпуске, поэтому дверь в лабу на замок не закрывали, да и время было уже к вечеру. Мы пили "отвальную", закусывая сезонными дарами Минагропрома. Спирт на кафедре еще водился. На душе было подозрительно спокойно; я знал, что родная армия уже распростерла мозолистую длань над моей головой, и как бы там ни было, а на последующие несколько недель или месяцев моя участь была предрешена. Мужики, похоже, так не считали, потому что усиленно говорили на нейтральные темы: о том, что колхоза для студентов в этом году, скорее всего, не будет, о рыбалке, о последних сплетнях из ректората - хозрасчетные деньги, госбюджет, и прочий треп...
Всю весомость происходящего я осознал на следующий день, когда, после убийственно короткой медкомиссии из четырех врачей и примерно получаса времени, вышел из стен райвоенкомата и прочел предписание.
"...Убыть в расположение в/ч номер ХХ979... на должность зам. начальника расчетно-аналитической станции... на смену ст. лейтенанту Ходыреву А. И..."
Бумага была выполнена в типографском варианте. Это означало, что тираж ее должен был быть ну уж никак не менее нескольких тысяч экземпляров. Может, десятков тысяч. Армия по пустякам не раскидывалась. Если сказано - призывать на спецсборы, - значца, будем призывать по большому счету.