Ликвидатор

Йорк Эндрю

— Я думал, она наблюдатель.

— Она смертельно опасна. И она абсолютно предана идее уничтожения Уайлда. Мы внимательно изучили этого человека. Он считает женщин всего лишь своим хобби. Это его слабость, и она его погубит.

Высокий человек поднялся.

— Вы еще свяжетесь со мной? — спросил мужчина в котелке.

— Только в том случае, если произойдут изменения в датах. С этой минуты относитесь к нашему делу как к своему собственному.

Высокий кивнул и пошел вверх по проходу. Женщина у двери не подняла головы. Она предпочитала не смотреть на посетителей.

Глава 2

Было двенадцать минут четвертого. Уайлд выключил зажигание, и машина остановилась. Нагромождение известняковых скал и редкой колючей травы простиралось до самого края утеса; со стороны дороги заросли зрелого тростника, вздымавшиеся в небо на семь футов, скрывали автомобиль от любопытных взоров.

На расстоянии мили не было ни одной живой души. Солнце пылало посреди безоблачного неба. Тишина — и ничего более, кроме бормотания моря и шепота бриза. Бриз рассекал жару; он поднимал пыль на дороге и заставлял клониться хрупкие тростниковые заросли; это был ветер торговцев, который пропутешествовал три тысячи миль. Между Барбадосом и Африкой был только океан.

И Кобблер. Уайлд достал цейссовский бинокль, вышел из машины, оперся о крышу и навел фокус на белые барашки в четверти мили от берега. Он следил за тем, как они колышутся, поднимаясь в отдалении, и набирают скорость до тех пор, пока со всей мощью не ударяются о скалы, рассыпаясь летящими белыми брызгами. Звук, доносившийся до него, напоминал непрерывный рокот грома. Кобблер-Риф был магнитом, притягивавшим к себе море и неосторожных людей. Вблизи Кобблера была отличная рыбалка, так сказал Хартман, а Хартман прожил на Барбадосе несколько лет.

Жар, исходивший от металлической крыши машины, обжигал. Уайлд закурил «Кэмел», уронил спичку в пыль и наступил на нее. Он был осторожным человеком и не забывал о поле сухого, зрелого сахарного тростника за спиной. Он снова поднял бинокль. В рифе было два разрыва, один располагался прямо напротив того места, где он стоял.

Уайлд улыбнулся.

Улыбка чрезвычайно его красила, в то время как в состоянии покоя его лицо казалось сухим и аскетичным. Темно-каштановые волосы слегка поредели, резко очерченные скулы напоминали гранитные плиты, поднимающиеся из коричневого песка. Подбородок выдавался вперед. Глаза светло-голубые, задумчивые и обманчиво мягкие. Рот большой… Это был крупный мужчина, длинноногий и широкоплечий. На нем были мягкие тапочки, легкие серые териленовые брюки и белая спортивная рубашка, украшенная орнаментом из зеленых пальмовых деревьев. На груди поблескивала серебряная цепочка с медальоном св. Кристофера. Уайлд очень много путешествовал. Сегодня его звали Чарльз Вэйн. Он был туристом. Засунув в рот очередную сигарету, он стал слушать рычание самолетного двигателя, перекрывающее грохот прилива — Сиуэлл находился всего лишь в миле за ним. Звук напомнил, насколько остров мал. Четырнадцать на семь. В эту сотню с небольшим миль были втиснуты полмиллиона барбадосцев и все возрастающее количество туристов. Стоял октябрь, время, подходящее скорее для ураганов, чем для визитеров, но в любой момент вдоль дороги, ведущей от Крейн-Вью, могла промчаться машина, битком набитая американцами. После посещения Крейна, угнездившегося на вершине скалы, с которой открывался один из самых восхитительных видов Вест-Индии, было так естественно захотеть прокатиться вдоль берега к замку Лорда и там, потягивая ледяной дайкири и наблюдая за Кобблером, воображать себя старым разбойником, который вывешивает фонари в штормовую ночь, чтобы заманить на мель корабли.

Уайлд бросил бинокль на заднее сиденье и вытащил дорожную сумку «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн». Он шел по направлению к скалам, выбирая путь среди камней. В шестидесяти футах под ним раскинулся желтый песок — он напоминал дверные коврики, каждый от пятидесяти до ста ярдов в ширину, отделенный от соседнего черными камнями, выдававшимися в море и являвшимися основанием скалы. Хотя риф принимал на себя всю мощь волн, погасить до конца он их не мог, и они разбивались внизу о песок. Пляж был пустынен. Уайлд в последний раз изучающе посмотрел на риф. Это было препятствие, но не в большей степени, чем волны, Хильда, Хартман и время отлета самолета. Любое препятствие было изучено тщательно и беспристрастно в течение последних трех недель. Теперь они будут громоздиться одно на другое. Или же нет. То, что Уайлд не только был жив, но и сумел отпраздновать тридцать шестой день рождения, не переставало удивлять его. Следующий день рождения, через два месяца, будет конечно же самым важным, если повезет. Но сейчас совсем неподходящий момент для мыслей о дне рождения. С этой минуты он должен превратиться в машину.

Уайлд посмотрел на скалу. С того места, где он находился, ему было видно Крейн-Вью и крышу отеля. Крыша была его вехой. Он сверился с наручным компасом и пошел на восток. Ветер рвал его рубашку и трепал волосы. Во рту пересохло. Чарльз Вэйн был туристом, которому хотелось пить в самый разгар полдня.

Он остановился, когда крыша отеля разогрелась едва ли не до свечения. Под ним находилось отверстие в известняковой скале шириной три фута. Долгие века дождей

и ураганов превратили окружающие скалы в подобие сот. Кое-где туристам предлагали подняться вверх по ячейкам со стороны пляжа; в некоторых местах даже были сделаны лестницы. Уайлд спрыгнул с высоты шесть футов в глубь отверстия. Он приземлился на мягкую подушку пыли и послал в темноту луч карманного фонарика. Это был сухой, удивительно прохладный мир, тишину которого нарушало лишь отдаленное эхо воды, текущей далеко внизу. Он казался бездыханным, словно пребывал в ожидании, когда какой-то новый, пряный запах пропитает пористый камень. Уайлд пополз вперед, следуя за лучом фонарика. В шести футах от входа туннель превратился в щель, просачивающуюся сквозь темноту. Уайлд соскользнул на следующую платформу. Щель по-прежнему вела вперед, но теперь была слишком узка, чтобы вместить человека. Скорее всего, Она ввинчивалась вниз, пока не выходила на поверхность в какой-нибудь пещере на уровне моря. На этой платформе Уайлд оставил дорожную сумку. Случайно обнаруженная платформа была настоящим подарком. Он исследовал десятки подобных щелей и отверстий, чтобы найти ту, которая соответствовала его цели. Мгновением позже он уже снова стоял на краю скалы, моргая от яркого солнечного света. Стряхнув пыль с брюк, он посмотрел на дорогу. Она по-прежнему оставалось пустынной.

Уайлд развернул машину на сто восемьдесят градусов и теперь вел ее, положив обе руки на руль, расслабив пальцы, откинув плечи на спинку сиденья, полуприкрыв глаза от яркого света. Он смотрел на залитую гудроном дорогу и видел жар, миражом колыхавшийся над ней. Он смотрел на тростниковые поля, маленькие каменные коттеджи и улыбнулся в ответ на улыбку двух цветных мальчишек; ноги у них были босые, рубашки грязные, но они сосали сахарные тростниковые палочки и выглядели вполне довольными. Он сделал ускользающее движение, чтобы избежать столкновения с желтым такси, затем въехал на вершину плоского холма, посмотрел вниз на город и подумал, что Бриджтаун, как большинство карибских столиц, являл собой тревожную смесь привлекательного и омерзительного. Это был город отелей. Некоторые из них, построенные до войны, были маленькими и уютными; здания более поздней постройки представляли собой дворцы из стали и бетона, вздымавшие над полосой пляжа свои розовые или желтые фасады, бесконечные квадраты окон, балконы и патио. Отели, старые и новые, говорили о процветании. Точно так же, как множество оштукатуренных бунгало. А к северу от города находился Платиновый берег, где богатые англичане и американцы основали свою частную колонию. Там жил и Хартман. Но за отелями и бунгало было слишком много хижин и слишком много босоногих мальчишек в драных рубашках. В послеполуденном солнце Бриджтаун суетился как муравейник. И как в муравейнике, большая часть этой суеты не имела никакого отношения к делу жизни. Или умирания.

Отель, где остановился Чарльз Вэйн, находился в южной части города. Здесь берег изгибался длинной, плоской дугой, предлагая желающим три мили уединенных пляжей и безопасного купания. Именно эти пляжи сделали Барбадос воплощением солнечного рая для всех людей на свете. Уайлд поставил машину на стоянку рядом с такими же «мини», сдававшимися отелем в аренду, и повесил бинокль на плечо. Было десять минут пятого.

Он прошел в бар — большую, круглую, утопленную на три ступени вниз от уровня вестибюля комнату. Сама стойка, тоже круглая, располагалась в центре, полки позади нее поднимались к люстре пирамидой сверкающих разноцветных жидкостей. Красные плюшевые стулья были расставлены по два, лицом друг к другу вдоль стены. Они создавали ощущение интимности, точно так же, как тихое гудение кондиционера. От резкого падения температуры пот на коже застыл, а дыхание превратилось в удовольствие. Губы и горло тоже жаждали комфорта и прохлады.

Уайлд облокотился о стойку из красного дерева.

— Смешайте мне «Гавану», Джимми.

— Одна «Гавана» на подходе, мистер Вэйн? Что вы делали сегодня, сэр?

Джимми был небольшого роста, светлокожий. Он умел небрежно приглядывать за своим баром и одновременно болтать, так что каждый посетитель оставался доволен. Он знал своих туристов и ожидал получить от Чарльза Вэйна на чай десять долларов. Его, однако, ожидало разочарование.

— Я ездил посмотреть на Кобблер. Мистер Хартман сегодня вечером везет меня туда на рыбалку.

Уайлд закурил сигарету и оглядел комнату. Он была пуста, если не считать мужчину и женщину в дальнем углу, склонивших головы друг к другу и потягивающих мартини. Женщина хихикнула. На руке у нее было платиновое обручальное кольцо, но ее спутник явно не был ее мужем. Ее акцент говорил о том, что она из Вест-Индии, но не с Барбадоса. У нее были худые ноги.

— Вы поймаете много рыбы там, на Кобблере, мистер Вэйн. — Джимми тщательно отмерил полторы унции бакарди. Мистер Вэйн был знатоком коктейлей.