Ликвидатор
Шрифт:
Тараща на меня мгновенно обезумевшие от боли глаза, от закивал, как заведенный.
– Исповедуйся, сын мой, и тебе полегчает… – Я отшвырнул уже ненужную ветошь.
Он рассказал все, что знал.
А знал он не много, но вполне достаточно, чтобы уяснить – в Питере на меня вышли, исследовав прошлые связи Мухи. Кирпич стоял в списке дружков моего пахана одним из первых.
Приказ они получили однозначный – уничтожить сначала меня, а потом Муху. Лучше, если сразу обоих.
Выглянув в окошко, где торчала винтовка, я убедился, что снайпер мог грохнуть и двоих: меня у двери подъезда, а Муху в комнате – отсюда она
Я достал из кармана носовой платок и перевязал снайперу рану от финки, чтобы он не истек кровью, – мне очень не хотелось в нашей среде прослыть убийцей младенцев. А мой визави был еще молод, лишь два года назад закончил выступать в сборной страны по стрелковому спорту.
Скорее всего, ему просто надоело быть вечно на вторых ролях. Такое в спорте случается часто. Чемпионом может стать только один, и, заняв верхнюю ступеньку пьедестала, стрелки обычно своих позиций не сдают до спортивной старости – лет до сорока.
А у этого мальчика, похоже, взыграло самолюбие и страсть к опасным приключениям возобладала над здравым смыслом. Наверное, в спецучебке он был лучшим.
– Я сейчас должен тебя убить, – сообщил я ему, грустно улыбаясь. – И ты знаешь почему. Помолчи! Тебя и всех, кто идет по моему следу. Это наш закон. Свидетелей диверсантыликвидаторы не оставляют. Но ты родился под счастливой звездой. Мне надоело из-за чьей-то прихоти рвать глотки ближним. Может, ты сейчас меня и не поймешь, пацан. Но придет время, и из мусора в твоей голове произрастет понятие, что не все так просто и однозначно в этом иллюзорном мире. Вспомни тогда Волкодава – если тебе не сообщили мою кличку, считай, что я представился. И последнее – случись мне еще когда-либо встретиться с тобой на узкой дорожке по такому же поводу, считай, что ты покойник…
Настроение было отвратительным. Едва сдерживая вдруг проснувшееся бешенство, я изуродовал снайперскую винтовку до неузнаваемости; теперь она годилась разве что для сдачи в пункт вторсырья.
Ты уже старик, Волкодав… Ты уже старик… Сентиментальный ублюдок. А они тебя пожалели бы? Раскрывай карман пошире… Раскатал губу, болван.
И все же, все же…
Надоело! Моб твою ять – надоело!!! Ну почему, почему именно я должен заниматься этим дерьмом?!
Спустившись по лестнице вниз, я решительно вышел во двор. Если честно, то я просто завелся. Мне уже осточертело изображать робкую лань, спасающуюся от жестоких охотников.
К тому же вытащить Муху без осложнений – то есть незаметно – из западни, в которую превратилась наша квартира, не представлялось возможным. А значит, нужно было идти ва-банк.
Цыпа с собачкой все так же дефилировала по аллее, удаляясь от нашего подъезда не более чем на двадцать-тридцать метров. Иногда она садилась на скамейку и делала вид, что читает книгу.
Как ни смешно, но у девушки была особая миссия: если снайпер, паче чаяния, не уложит меня наповал, то она должна в общей суматохе прикончить "объект" любыми возможными средствами – от укола отравленной иглой до выстрела в лоб из дамского пистолета с глушителем. Это мне поведал незадачливый стрелок.
По его словам, эта молодая особа была опасна, как разъяренная кобра. Еще я узнал, что за домом ведет наблюдение и старший группы; последний член смертоносной компашки, водитель, коротал время неподалеку, за домами, в
Командира ликвидаторов я так и не смог вычислить – ближе к вечеру между домами началось весьма интенсивное движение, а старший группы конечно же кое-что смыслил в методах наружного наблюдения.
Тогда, не мудрствуя лукаво, я направил свои стопы к даме с собачкой.
– Привет, радость моя! – Я изобразил самую неотразимую улыбку из своего донжуанского арсенала. – Привет тебе и твоему Бобику.
Разверзнись вдруг земля у нее под ногами, она, наверное, удивилась бы и испугалась гораздо меньше. Широко раскрыв глаза, девица инстинктивно, чисто женским жестом (хотя, я думаю, после спецучебки женского у нее осталось всего ничего – лишь то, что положено по анатомии и физиологии) прижала руки с сумочкой к груди.
Конечно, она узнала меня сразу; возможно, мое фото и сейчас лежало в ее ридикюле вместе с пистолетом, губной помадой, пневматическим метателем отравленных игл, замаскированным под авторучку, и пачкой презервативов на всякий случай.
Но больше всего деваху поразило то, что, несмотря на ее сверхбдительность, я появился внезапно, будто вырос из-под земли.
– Какая красивая сумочка, – между тем продолжал я болтать, взяв ее под руку. – Я ее понесу. Нет-нет, не спорь, дорогая, она тебе просто мешает наслаждаться общением с таким прелестным песиком. Впрочем, можешь отпустить этого страдальца, а то он скоро взвоет от тебя. Спокойно, спокойно, милочка… Я именно тот, кого ты ждала. И запомни: одно лишнее движение – и ты покойница. Я не шучу!
– Что… что вам от меня нужно? – выдавила она из себя, пытаясь сохранить остатки достоинства.
– Веди к старшему группы. Где он?
– Какой группы? О чем вы?
– Слушай, ты, шлендра, не изображай из себя недоразвитую. И не поглядывай на чердаки – я там уже побывал. Ваши соколы сейчас отдыхают. Нет, нет, пока ничего страшного. Я же сказал – отдыхают. Так что давай закончим базар и потопали. Да брось ты эту замученную шавку! Тебе что, выдали ее со склада под расписку?
Девушка сникла. В ее больших и, если честно, красивых глазах цвета перезрелой вишни заплескалось отчаяние: похоже, о Волкодаве она была наслышана, а потому сразу и напрочь отмела нелепую надежду начинающих спецов нашего профиля сотворить сякое-такое-эдакое, чтобы получить благодарность в приказе или – чем черт не шутит! – даже орден на пышную грудь. Деваха знала совершенно определенно: одно лишнее движение – и она труп…
Групповод оказался, как и я, "старичком" лет тридцати – тридцати пяти. Он сидел на скамейке – эдакий худосочный рафинированный интеллигент в очках и скромной, но идеально чистой одежонке – и играл в шахматы с пацаном-шестиклассником.
Его маскировка была блистательной – папа с сынком решили размяться на свежем воздухе в ожидании, пока мама пропылесосит ковры. Судя по манерам, он долго торчал за рубежом, а потому наше раздолбайство ему еще было непривычно.
Наверное, он страдал из-за этого, возможно даже, под одеялом глухой ночью мечтал подать рапорт об отставке… но, не будучи наивным, каждое утро топал на работу, как рядовой служащий – такой себе чиновный прыщик, совершенно неприметный в толпе, – и честно отсиживал свое время, вяло перекладывая бумаги из одного ящика в другой.