Лилея
Шрифт:
— И вы, — и вы думаете так же? Так же презираете человека за то, что он — простой труженик, не титулованная праздность…
— Вы убедились давно, что я уважаю вас, доктор, я была ребёнком, когда вы сказали мне: «Слушайтесь меня, и я постараюсь спасти вашего отца», я привыкла уважать вас, — наконец, — я здесь с вами ночью, я говорю с вами, разве этого не довольно?
—
— Это не спасение, отец никогда не благословил бы меня, — а я никогда не рассталась бы с ним. При том… при том, я не люблю вас. — Каргин отшатнулся и хотел бежать. — Останьтесь, останьтесь, прошу вас; — я ведь никого не люблю! Ни разу я не позволила мысли своей остановиться на вас как на исключении из других, ни разу не позволила себе пробыть с вами лишнюю минуту, я сказала себе, что вы — друг, — доктор и — этого довольно, и ничем другим вы не можете быть для меня, я не не люблю вас, я вас только не люблю, как не люблю никого другого… Вы понимаете это?
— А этот граф, приехавший Бог знает откуда? Это — не жених?
— Мне стыдно за ваш вопрос, но я понимаю, что вы страдаете, он мог бы быть моим женихом по имени и положению, но он чужой приехал, чужим уедет. — Я ни одним дыханием не помогу свершающейся судьбе, моя участь будет такая, какою определил её Бог…
— Как может он видеть вас, быть около вас и не полюбить вас, Лилея?
— Почему вы думаете, что человек с его именем и положением не любит и не любим? Я для него — чужая, как и он для меня, я пришла с вами в сад не для этих разговоров, доктор, я хочу просить вас…
— Всё, что скажете — свято для меня.
— Отец выразил на днях желание поехать за границу. Тут весь окружающий нас обман держится каким-то чудом, но я устала лгать, ах, как устала! Я вечно дрожу, лгу; а я так ненавижу и страх и ложь! Прошу, спасите меня, у меня больше нет сил на эту жизнь; помогите мне продать всё, оставшиеся картины, оставшееся оружие, книги,
— А вам?
— Мне после него ничего не надо; да и не обо мне речь. Созовите консилиум и ушлите его на год за границу, там мы доживём как-нибудь; мне жаль, жаль отца, но ему за семьдесят лет.
— А вы?.. Что будете вы делать; на его век хватит денег, но после, для вас что останется?
— Я пойду в монастырь.
— В монастырь? — Лучше, чем замуж за плебея, любящего, боготворящего вас?
Ответа не было.
— Жестокое, безумное воспитание, проклятая гордость, всосавшаяся с молоком матери… Я сделаю всё…
Шаги, широкие, почти бегущие шаги захрустели по песку и… стихли. Луна вынырнула из-под тучи и осветила княжну, она стояла тоненькая-тоненькая как ветка, руки упали вдоль тела, на бледном лице горели большие глаза, но они были сухи…
— У всякого своя судьба! — проговорила она, глубоко перевела дух и тихо, неслышно пошла по направлению дома.
— У всякого своя судьба, — сказал, вставая, Горденьев, но у него лицо было всё смочено слезами.
О! Если бы он был свободен, он бросился бы на колени перед этой девушкой и молил бы её позволить полюбить себя. — Он спас бы это Раздольное и имя разорившихся князей; но Лилея сказала правду, ему было 35 лет, уже год, как он был жених прелестной и горячо любившей его девушки. Болезнь матери отсрочила их свадьбу, но теперь невеста была там, у больной, а он уехал только за бумагами и устройством дел.
Ненужная встреча, жестокая насмешка судьбы, вдруг бросившая его в чужую тайну, открывшая ему страдания, мимо которых он должен хладнокровно пройти.
«У всякого своя судьба, Лилея, и монастырь, который ждёт тебя, может, лучшее пристанище для твоей больной и гордой души. Прощай, Лилея! Прощай, бедный ребёнок, старающийся из всех сил спасти жизнь никому ненужного человека, честь вымирающего имени!..»
Горденьев уехал на другое утро.
1899