Лилея

Чудинова Елена Петровна

–  Дурень ты, кум! Живое бы тело прогнулось теперь, а это деревяшка деревяшкою!

–  Тож странно, куманек, ты не помнишь часом, когда они померли-то?

–  Одни сутки почти миновали, а чего?

–  Да ладно бы телу быть оцепенелым через сутки? А, Пуле?

–  Тьфу, наскучил!
– Над головой плыл теперь низкий потолок, белый в темным поперечных балках.
– Доктор я тебе, что ль, знать, когда какому покойнику цепенеть надобно? Одно я знаю, живые, небось, не цепенеют, а на прочее наплевать!

–  И то твоя правда!

Потолок остановился

и сделался выше. Между тем щипало уже не только персты, но уши, шею, икры ног.

–  Давайте, несите другую, как бы, не ровен час, не приметил кто!

–  Ни тебе, ни нам такого не надо.

Сердце стучало мучительно и тяжко, но как не приметила она, когда биение его возобновилось?

–  Убрались, слава Богу!

Прорезавший грудь вздох был вострее ножа, Елена не сумела удержать стона.

–  Ох, пронесли черти ворованный узел!
– Женщина всплеснула руками, наклоняясь над Еленой. Немолодое лицо ее в сером чепце казалось смугло, или то играл полумрак?
– Еще б немного и дело раскрылось! Шевелись, небось, сейчас тело быстро оттает. Экая ж ты злая жить, милая, а вить не скажешь нипочем! Хлипкая да прозрачная, а вперед подруг оклемалась!

–  Ну уж и вперед!
– Весело прозвучал голос Кати, еще чуть тусклый, но исполненный бодрости.

Нелли с трудом приподнялася на локте с каменного полу, прямо на который ее и опустили подкупленные сторожа. Катя уже стояла на коленях, силясь встать на ноги. Параша лежала недвижимо.

–  А с волосьями-то обошлось, а? Нето б ходить вам обеим с голыми головами!

–  А почему нам, не тебе?

–  Бабы на рынке говорили, им только светлые волоса нужны, в моде у них парики белокурые, как у волков овечьи шкуры!

–  Катька, так ты знала про волоса?!

–  Вестимо, знала! Чего раньше времени-то огорчать?

–  Ну, уж этого я тебе по гроб жизни не забуду, - Нелли расхохоталась, хотя от смеха больно ломило в ребрах.

ГЛАВА XIII

–  Эх, поясница моя не даст на кровать ее переложить, - подосадовала женщина, склоняясь над Парашей.
– Да и вы слабые обеи. Вставайте с полу-то, вставайте, на камнях валяться - хворей набираться. Я уж не отважилась синим молодчикам велеть вас получше уложить, хоть и дурни, да мало ли.

–  И то чуть не догадался один, - Нелли, присев, оглядывалась по сторонам.

Множество убогих жилищ довелось ей повидать за недели странствий, но это чем-то отличалось от прочих. В большом камине с нечищеной сто лет решеткою булькал на крюке котел, это и был единственный свет в комнате, где уже начало темнеть. Впрочем, днем едва ль было тут много светлей, чем ночью: два забранных сероватой слюдою окошка казались слишком уж малы, а с третьего, в коем пластинки давно повылетели из своих свинцовых рамок, ставень, похоже, не снимался никогда. Единственную, широченную, кровать украшал темный бархатный полог, даже в игре сполохов неверного пламени устрашающе драный и пыльный.

Не хотела б Нелли его разглядывать при ярком свете.

–  Да ты уж, Кандилехо, могла б поболе зелья налить. Тютелька в тютельку пришлось, без запаса.

–  Да побоялась, матушка Мадлон, так оно и вовсе можно не оттаять.
– Катя, к вящему изумлению Нелли, говорила по-французски, хотя и произносила дурно.
– Что-то Прасковья долго не очухается, а?

–  Не бось, будет жива. Всяк по-своему такое питье выносит. К тому ж вы бабы рожавшие, а она девка.

–  Катька, а у тебя вправду дети есть?
– Нелли поднимала руки, сгибала ноги, разминая тело, выгоняя остатки незримых иголочек.
– И откуда, ты, добрая женщина, знаешь, что есть у меня сын? Что я замужняя, а Прасковья нет, это понятно, по кольцу да по убору.

–  Прям тебе, по убору!
– фыркнула Катя вместо той, кого назвала Мадлон. Та, меж тем, наклонилась вновь над Парашей с чашкою и тряпицей в руках.
– Дети у меня есть, но мало, трое.

–  Мало?! Мы ж еще молодые!

–  Двадцать два года, не такая уж молодость. У других по пятеро бывает. Старший, Янко, маленькой барон цыганский.

–  Будет бароном после твоего мужа?
– Нелли, в отличье от совершенно успокоившейся Кати, наблюдала исподволь, как Мадлон отирает Парашино лицо мокрым полотном. Какое ж оно бледное!

–  Зачем будет? Он уж сейчас барон.

–  Ты разве тоже вдова?
– голос Нелли упал.

–  Нет же, - отмахнулась Катя.
– У нас все по-другому, тебе объяснять - только запутывать.
– Про Филиппушку лучше скажи.

–  Не могу теперь, - сквозь зубы проговорила Нелли.
– Лучше меньше сейчас вспоминать, ужо после погорюю. Мне сейчас Романа надобно найти да отобрать у них, у синих.

–  Роман, твой сын?

–  Платон мой сын, дома остался, ну не дома, неважно. А Роман брат, девять годов ему о прошлой неделе сравнялось, уж ты не застала.

–  Девять годов? Так вот она, тень двойная на луне! Я-то в толк взять не могла все годы!
– Катя покрутила головою по плечам.
– Ох, задеревенела вся, мочи нет!

Параша еле слышно застонала.

–  Ну, Бог троицу любит, - довольно заметила Мадлон.
– Есть у меня славное винцо, пополам с водицей напьетесь, вовсе ладно будет. Слышишь, златовласая моя, все ладно с твоей подружкой! А ты, Кандилехо, чай, вовсе отошла?

–  Ты знаешь ее цыганское имя?
– Да, в первый раз Нелли не показалось, женщина вправду обращалась к Кате по-свойски.

–  А сама я кто, по-твоему, златовласая?

На цыганку женщина ну никак не походила: серый чепец, серый передник, все самого грубого полотна, темное платье винного цвету, ни ленточки, ни колечка. Не непременно надобно цыганке быть в цыганском наряде, да только та же Катя, еще почитая себя крестьянкою, страх как любила все красное. К яркому любовь у цыган в крови.

–  Цыганку и единственный цветочек выдаст, - усмехнулась Мадлон, верно поняв изучающий взгляд Елены.
– Не веришь? Глянь!