Линкольн
Шрифт:
Телеграфист Бэйтс слышал рассказ Линкольна о человеке, посетившем сумасшедший дом. Ему встретился старичок, потребовавший почетного салюта: «Я Юлий Цезарь». Посетитель отдал салют и отправился по своим делам. Когда он возвращался, старичок снова стал на его пути и потребовал повторить салют: «Я Наполеон Бонапарт». — «Хорошо, Наполеон, но совсем недавно вы мне сказали, что вы Юлий Цезарь». — «Это верно, но тогда у меня была другая мать».
Линкольну понравилась история о человеке, вошедшем в зал в момент поднятия занавеса. Крайне заинтересованный происходившим на сцене, он положил на сиденье свой цилиндр донышком вниз. Подошла близорукая, очень полная женщина и села на цилиндр. Цилиндр затрещал, женщина
Летом 1864 года Грант сражался на путях к Ричмонду; санитарные кареты стонали под тяжестью груза раненых, госпитали были переполнены. Фронт требовал подкреплений. Прибежал Лионард Свэтт, выпалил Линкольну последние новости и внес уйму предложений по поводу того, что должно быть сделано немедленно. «Президент сидел у открытого окна, — вспоминал потом Свэтт. — Когда я перевел дух, прилетела птичка, села на ветку, защебетала и упоенно запела. Президент, подражая птичке, произнес: «Тви, тви, тви… Как она чудесно поет!» У меня подкосились ноги. Я взял шляпу и сказал: «Я вижу, положение страны лучше, чем я думал», — и пошел к двери. Мистер Линкольн окликнул меня знакомым мне сердечным голосом: «Послушайте, Свэтт, вернитесь и сядьте. Невозможно, чтобы человек на моем посту не подумал заранее обо всем этом. Еще несколько недель тому назад каждый способный носить оружие отправлен на фронт, и все, что вы предложили, уже сделано».
Хотя бумага в 1864 году очень вздорожала и размеры газет конфедератов уменьшились, чарлстонская «Меркюри» продолжала перепечатывать из северных газет отдельные остроты Линкольна. Однажды президент принял делегацию. Один из делегатов — священник — выразил «надежду, что бог на нашей стороне».
Президент сказал:
— У меня другое мнение.
Все были изумлены. А президент продолжил свою мысль:
— Меня нисколько это не волнует, ибо мы знаем, что господь всегда на стороне правых. Но что меня волнует и о чем я постоянно молю, это чтобы народ был на стороне бога.
«Линкольна называют американским Эзопом», — писала нью-йоркская «Геральд» 21 ноября 1863 года, но спустя неделю позволила себе сочинить коварный анекдот, приписав его президенту.
Лучшие юмористы века, ведущие американские фельетонисты понимали Линкольна. Они придавали своим дурачествам такие нюансы, так приукрашивали свои шутки, что создавалось впечатление, будто тот, кто сидел в Белом доме, был человеком их круга. Артемус Уорд, Петролиум Визувиус Нэсби, Орфиас Кер, Майлс О’Рили — молодые шутники из сатирического еженедельника «Вэнити Фэйр» — все они писали с веселой, хотя и слегка завуалированной любовью к президенту. Они поняли, что президент был одним из ревностных их читателей; видимо, он, в свою очередь, верил, что они были важными выразителями принципов демократии в бьющей ключом жизни республики.
Однажды Линкольн сказал Самнэру:
— За обладание их писательским гением я с радостью отдал бы свою президентскую должность.
Линкольн приветствовал стрелы грубого юмора журналистов — они дрались за его дело.
Кер осмеял аккуратные инструкции Мак-Клеллана о возвращении рабов владельцам, написав такой приказ: «Если какой-нибудь негр перебежит в армию Соединенных Штатов для дачи какой бы то ни было информации о передвижениях подразделений противника, вышеупомянутому негру голову отрубить и вернуть законному владельцу согласно смыслу и пунктам закона о беглых рабах».
Когда Линкольн, наконец, снял Мак-Клеллана с должности командующего, Кер доказывал, что армия под командованием генерала за шесть недель прошла всего-навсего 15 миль,
В начале 1863 года Кер опубликовал письмо, прозвучавшее как хвалебный псалом Линкольну: «Он на голову выше всех людей, стоящих у власти, и поэтому преимущественно он является объектом для ударов капризных молний при любой общественной буре; будь он сделанным из воска, а не из замечательной скальной породы, от него теперь осталась бы некая бесформенная, инертная, податливая масса, Штормы оставили глубокие следы на его лице, как бы высеченные в глыбе гранита… Обруганный, оболганный политическими врагами, попеременно то обхаживаемый, то осыпаемый упреками противников и своих политических единомышленников, он продолжает защищать правое дело, не обращая внимания на клевету. Его добродушие — светоч, который никогда не гаснет, а горит ровным пламенем в храме бессмертия…»
В вагоне поезда беседовали две квакерши:
— Думаю, что победит Джефферсон.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что Джефферсон человек богомольный.
— И Авраам молится.
— Это так, но господь думает, что Авраам просто подшучивает над ним.
Газеты добавили в связи с этим, что сам Линкольн считал, что это лучший анекдот о нем, который он «когда-либо читал в газетах». Он не противился распространению этого анекдота. Тем не менее его наиболее важные публичные выступления и высказывания никому не давали повода считать, что он несерьезный человек.
Линкольн ни разу не говорил, что принадлежит к какой-нибудь определенной церкви, придерживается определенной веры или доктрины. Он не скупился в своих речах и письменных обращениях к широким народным массам на доказательства своей набожности и глубокой религиозности. Президент с женой обычно ездили в пресвитерианскую церковь на нью-йорк-авеню, иногда они шли туда пешком в сопровождении охранника. Они были пунктуальны, и не было случая, чтобы из-за них задержалась служба, вспоминает охранявший Линкольна Крук. «Из уважения к высокому посту, который он занимал, присутствовавшие в церкви при появлении президента поднимались со своих мест и оставались на ногах до конца службы».
Добропорядочный, прямолинейный, выдержанный Фесенден пришел однажды утром к Линкольну, взбешенный по поводу несправедливой, по его мнению, раздачи должностей. Он разразился потоком «несдержанных слов». Линкольн невозмутимо ждал, когда ярость его друга из Мэна стихнет. Затем он тихо спросил:
— Сенатор, вы принадлежите к епископальной церкви, не так ли?
— Да, сэр, я последователь этого верования.
— Я так и думал. Вы, епископалийцы, ругаетесь все одинаково. Сьюард тоже епископалиец. Вот Стентон пресвитерианец. Вы бы послушали, как он ругается.
Линкольн продемонстрировал несколько вариантов сквернословия, после чего он и Фесенден провели беседу в спокойных тонах.
8. Линкольн амнистирующий
Вокруг Вашингтона, да и в самой столице кипели бури человеческих чувств. Волны этой бури докатывались до Белого дома. По толстым коврам его коридоров и кабинетов, мимо высоких зеркал проходили и люди в поношенных, рваных, запыленных одеждах и одетые с иголочки.
Город казался огромным госпиталем. Все еще сказывались нехватка и плохое качество оборудования первых лет войны, и хотя медицинское хозяйство достигло огромных размеров, многое в нем оставалось временным, импровизированным. Церкви, частные дома, правительственные здания — все было реквизировано. Дощатые бараки и белые армейские палатки все время попадались на глаза президенту во время его прогулок пешком или верхом в окрестностях города.