Липяги
Шрифт:
— Тут не одно травополье виновато!
— А что ж еще, по-твоему?
— Отсталость наша российская!
— А-а, отсталость… Ну-ну!
Дед Печенов снова достал коробочку с табаком и, захватив щепотку, поднес руку к носу; вдыхая в себя зелье, он блаженно закрыл глаза и приготовился было чихнуть.
— Да перестань ты чихать! — закричал на него агроном.
— Говори, говори… — успел только произнести дед и тут же расчихался.
Нюханье табака — излюбленное занятие деда. Но оно не безобидно: он пользовался им и как психологическим воздействием на собеседника. Я заметил, что, когда дед не хотел слушать возражений со стороны
— Да-да, отсталость! — заговорил агроном, как только дед вытер слезящиеся глаза. — Ведь травополье — оно не с неба к нам свалилось и не завезено к нам из Европы, как некоторые другие учения. Травополье — явление наше, русское. И именно в нем, в травополье, и сказалась вековая отсталость России. Мне не верите — послушайте, что по данному вопросу говорит товарищ Хрущев. — Алексей Иванович взял со стола газету, прищурившись, начал читать: — «Почему травопольная система нашла широкое применение, откуда и какие факторы воздействовали на В. Р. Вильямса, предложившего эту систему? Ведь он был коммунист и, я считаю, преданный партии и честный человек. Если заглянуть в историю этого вопроса, то можно прийти к выводу, что травопольная система земледелия вытекала из экономической отсталости бывшей царской России…»
Дед Печенов хотел перебить агронома, но тот не дал ему и продолжал читать с еще большей горячностью:
— «В то время как западные страны развивали химию, производство минеральных удобрений и сельскохозяйственных машин, то есть шли по пути интенсификации сельского хозяйства, некоторые ученые России, видимо, искали систему земледелия, которую можно было бы приспособить к условиям экономической отсталости страны». Вот вам полный социальный анализ травополья как учения. Ясно?
— Ох, уж это мне учение! — вздохнув, отозвался дед Печенов. — Не учение, а мучение.
— Не смейте так! — Алексей Иванович подступил вплотную к деду Печенову. — В это учение внесли свой труд лучшие русские агрономы — Докучаев, Костычев и другие. Мы все умны задним числом! Я не позволю потешаться над памятью дорогих мне имен!
Казалось, еще миг — и они вцепятся друг в друга.
Желая хоть чем-нибудь разрядить обстановку, я обратился к спорщикам с предложением выпить чаю. Они согласились. Я вышел к Нине на кухню. Чай был уже готов. Я взял чашки, сахарницу и стал накрывать на стол. Расставляя посуду, прислушивался к продолжавшемуся спору.
— Никто из русских агрономов не насаждал своего учения силой, — говорил Алексей Иванович. — Никто! Ни хорошо известный тебе Требор, ни корифей минералогии Прянишников, ни его последователь Сухарников. Все они были ученые. Читали лекции, публиковали статьи. Но Требора почему-то признали, а Сухарникова — нет. Почему? Скажи!
— Требор твой — маленькая сошка, — возразил дед Печенов. — За травы люди повыше хлопотали.
— Но ты небось был на собрании, когда приезжал Требор!
— Ну, был.
— Что ж ты тогда молчал? Умник! Встал бы, да и сказал: твоя система плохая. Мы ее отвергаем. Чего ж ты тогда молчал?
— Тогда я еще не знал, что она плохая.
— А-а! Не знал?!
— Нет.
— Чи-чи-чи…
Чаепитие на некоторое время разрядило напряженность в споре. Наблюдая, с какой осторожностью оба старика пили горячий чай, я думал над тем, чем вызваны стычки
Что интересно: они — и дед Печенов, и Алексей Иванович Щеглов — люди одного поколения. Чуть ли не одногодки. Дед — наш, липяговский. С самого первого дня в колхозе. Трудом таких «праведных», говоря словами матери, и держится наш колхоз. Недавно совсем был такой случай. Пришел к нам новый председатель, Иван Степанович. Трудно ему поначалу приходилось. Главное — не было людей. Фермы годами не чищены, в стойлах горы навоза. Председатель и говорит об этом на собрании. Перебрали всех: тот занят, тот крутит-вертит, не хочет идти на тяжелую работу.
Вдруг встает дед Печенов и говорит:
— Я пойду скотником! Что ж делать, коль некому кроме! Что ж, навоз — он не Деникин. С Деникиным, со всей Антантой справились, а с навозом и подавно.
И теперь дед Печенов работает скотником.
Алексей Иванович Щеглов выходец из семьи потомственных агрономов. Его отец — земский землеустроитель — друг Требора и враг Сухарникова. Это были наши агрономы, довольно известные в округе. Не знаю из-за чего, но в последние годы жизни они враждовали. У нас каждый знает об их вражде, но понаслышке. И я мельком слышал; но теперь, когда, опорожнив вторую чашку чаю, Алексей Иванович начал рассказывать историю их вражды, я слушал его с интересом.
История эта давняя. Еще с земства. Наше земство в период своего расцвета решило организовать агрономическую школу и при школе — опытное сельскохозяйственное поле. Для чтения лекций пригласили из столицы нескольких молодых ученых. Среди них приехали два молодых агронома — Требор и Сухарников.
Требор происходил из обрусевших немцев. Но это не имеет никакого значения. Требор хорошо знал наши земли, особенно степные. Он считал, что предотвратить эрозию и истощение почв может только травосеяние. И он всячески проповедовал травы. Всю жизнь, всю энергию свою он отдал травам. Это был неистовый человечище. Он разъезжал по селам и агитировал. Сначала помещиков, потом крестьян, а под конец жизни — председателей колхозов. Требор поражал своей настойчивостью и поистине немецкой педантичностью. Перед началом коллективизации он вступил в партию. Его избрали членом райкома.
Наша организованность известна: назначают собрание в шесть, а начинают в восемь. Требор любил точность. Он являлся в приемную секретаря райкома за пять минут до начала заседания; брал газету, читал. Наступало время собрания. Однако ни председателя, ни других членов нет. Требор ждет минуту, другую, а потом и говорит помощнику секретаря: «Скажите, что Требор был… Да, был…» — и с этим уходит. Раз, другой так сделал и приучил всех к порядку — райкомовцы стали являться на заседания строго в назначенное время.
Таков был агроном Требор.
Сухарников же — этот исконно наш, рязанский.
У него была иная страсть: любил он разъезжать по Европам. Один год едет он в Германию. Поживет там, скажем, лето, а всю зиму сидит и сочиняет трактат для «Агрономического вестника». Немцы, мол, ведут свое хозяйство так-то и так-то: трав сеют мало, но пашут глубоко, удобряют пашню богато.
Года два-три прошло, глядь, Сухарников опять поднакопил денег и отправляется на этот раз в Голландию или Данию. «У датчан, — сообщает он в очередной статье, — пшеница по двести пудов с десятины дает. А мы не получаем и пятидесяти. России не выбраться из тисков голода, если русский мужик не переймет опыт немцев и датчан».