Лисид
Шрифт:
— По крайней мере, — сказал Менексен, — если верить сказанному сейчас.
— Но, — спросил я, — во имя Зевса, если зло погибнет, исчезнут ли также голод и жажда или другие подобные вещи? Или, коль скоро существуют люди и другие живые существа, голод останется, хотя он и не будет вредоносным? Также и жажда и другие вожделения не будут больше злом, ибо ведь зло погибло? Или вообще вопрос о том, что тогда будет или чего не будет, смехотворен? Кому ж это может быть ведомо? Однако одно мы знаем, а именно что в настоящее время голодающий человек может испытывать и урон и пользу. Не так ли?
— Разумеется.
— Значит, и терпящий жажду или испытывающий другие подобные вожделения может иногда
— Несомненно.
— Что ж, если зло погибнет, следует ли из этого, что вместе с ним должно погибнуть и то, что не является злом?
— Вовсе нет.
— Значит, вожделения, кои ни хороши и ни дурны, останутся и тогда, когда погибнет зло?
— Очевидно.
— Так вот, возможно ли, испытывая к чему-либо вожделение и страсть, не любить то, что вызывает эти страстные вожделения?
— Мне кажется, нет.
— Значит, и после исчезновения зла останется что-то дружественное?
— Да.
— Но ведь если зло — причина того, что нечто является дружественным, то после его гибели ничто не может быть дружественным чему-то другому. Коль скоро причина погибла, не может продолжать существование то, чему она служила причиной.
— Ты прав.
— А разве мы не признали, что дружественное дружественно чему-то и по какой-то причине? Мы ведь считали тогда, что причина эта — зло, и именно по причине зла то, что и не хорошо и не плохо, дружественно хорошему.
— Это правда.
— А вот теперь, похоже, обнаруживается какая-то иная причина взаимной дружбы.
— Да, похоже, что так.
— Значит, и в самом деле, как мы говорили недавно, вожделение есть причина дружбы, и вожделеющее дружественно тому, к чему оно вожделеет, и тогда, когда оно вожделеет, а то, что мы прежде говорили относительно дружественного, оказывается вздором — словно поэма, изобилующая длиннотами?
— Это возможно.
— Однако вожделеющее вожделеет к тому, в чем оно нуждается [33] . Не так ли?
33
Слова Сократа о вожделении к тому, в чем кто-то нуждается , соответствуют рассуждению в «Пире».
— Да.
— Значит, нуждающееся дружественно тому, в чем оно нуждается?
— Мне так кажется.
— Нуждается же оно в том, чего оно каким-то образом лишено?
— Как же иначе?
— Итак, Менсксен и Лисид, похоже, что любовь, дружба и вожделение оказываются чем-то внутренне нам присущим [34] .
Они с этим согласились.
— Значит, коль скоро вы между собою друзья, вы по своей природе друг другу родственны.
— Да, несомненно! — воскликнули они в один голос.
34
В оригинале — родственное, свое. Сократ хочет сказать, что человек ищет в дружбе нечто ему родственное, свое. Поэтому и далее он утверждает, что друзья по своей природе «родственны» друг другу, т. е. они «свои». Именно это «свое», которого ему недостает, ищет стремящийся к дружбе.
— И если, мальчики, — сказал я, — кто-либо из двух вожделеет к другому или любит его, то, следовательно, он не вожделел, не любил бы его и не испытывал бы к нему дружеского чувства, если бы не был каким-то образом родствен любимому — душою ли или неким свойством, привычкой либо особенностью души.
— Несомненно, — отозвался Менексен; Лисид же промолчал.
— Далее, — заметил я, — мы, естественно, должны любить родственное нам по своей
— Да, это естественно, — сказал Менексен.
— А посему подлинно любящему, а не делающему вид, что он любит, любимец должен отвечать любовью. На это Лисид и Менексен едва кивнули, Гиппотал же от радости то бледнел, то краснел.
А я, желая пересмотреть сказанное заново, говорю:
— Если нечто родственное отлично от подобного, то, как мне кажется, Лисид и Менексен, мы говорим дело относительно дружбы. Если же подобное и родственное — одно и тоже, нелегко нам будет отбросить наше прежнее рассуждение, ибо тогда окажется, что подобное подобному вовсе не бесполезно в силу своей подобности; и уж совсем чистым вздором выглядело бы допущение, будто бесполезное дружественно. Итак, не желаете ли вы, — продолжал я, — поскольку мы уже почти пьяны от слов, согласиться с утверждением, что родственное чем-то отлично от подобного?
— Конечно, желаем.
— Не предположим ли мы также, что благо родственно всему, зло же, наоборот, чуждо? Или что зло родственно злу, благо — благу, а то, что не есть ни благо ни зло, — тому, что не есть ни благо ни зло?
Они согласились с каждым из членов этого положения.
— Итак, мальчики, — сказал я, — мы снова впали в то недоразумение относительно дружбы, которое отбросили раньше: получается, что несправедливый человек несправедливому и дурной дурному будет таким же другом, как хороший человек хорошему.
— Похоже, что так, — откликнулся Менексен.
— Далее, если мы утверждаем, что благое и родственное тождественны [35] , разве это не то же самое, что сказать: только хороший человек — друг хорошему?
— Конечно, то же самое.
— Однако припоминаете ли вы, что и по этому пункту мы, как нам казалось, себя опровергли?
— Припоминаем.
— Но как же еще можем мы воспользоваться нашим рассуждением? Не ясно ли, что никак? У меня возникла потребность, подобно мудрым судьям, пересмотреть с самого начала все нами сказанное. Итак, если ни любящие, ни любимые, ни подобные, ни неподобные, ни добрые люди, ни родственные, равно как и все прочее, что мы перечислили, — я уж и не упомню всего, такое этих вещей было множество — если ничто из этого не является дружественным, мне нечего больше сказать.
35
Родственное, или «свое», тождественно благу потому, что стремление обладать в дружбе «своим» есть не что иное, как стремление обладать благом (ср. Пир 206b, где любовь — всегда любовь к благу).
Говоря это, я имел в виду привлечь к нашей беседе кого-нибудь из тех, кто постарше. Но тут, подобно злым демонам, приблизились воспитатели Менексена и Лисида, ведя за собою их братьев; они позвали мальчиков и приказали им идти домой. Было уже позднее время. Мы и все стоявшие вокруг нас хотели было их прогнать, но, поскольку они не обращали на нас никакого внимания и, сердито лопоча что-то на своем варварском наречии, продолжали их звать, нам показалось, что они перепились на празднестве Гермеса и не в состоянии с нами разговаривать [36] ; побежденные, мы прервали нашу беседу. Однако, когда они уже уходили, я сказал:
36
Рабы, сопровождавшие детей, часто были варварами и плохо говорили по-гречески. То, что рабы перепились, характерно, по мнению грека, как раз для варваров.