Лист Мёбиуса
Шрифт:
Нет, все-таки я не убийца. Убийцы не такие, пытается успокоить себя Эн. Эл. Он ведь пристально рассмотрел себя в зеркале на вокзале. Такой заурядный, буднично-скучноватый овал лица… А разве те, кто вершит чудовищные дела, непременно выглядят чудовищами? Наивно было бы так думать…
Несколько лет назад по телевизору показали мужика, который изнасиловал несовершеннолетнюю девочку, а потом, перепугавшись, сжег ее в топке (он работал истопником). Кучка пепла, или шлак, в котором обнаружили застежку ее школьного ранца, позволила экспертам прийти к решающему заключению, приведшему к смертному приговору. Железка ведь не горит.
Когда преступника показывали в телепередаче, он трусливо загородил лицо руками. Но Эн. Эл. все же успел заметить, что на экране вовсе не Синяя Борода, а самый заурядный мужичок-коротышка. На нем был
Еще один, молодой и веселый парень, тоже насильник, тоже убийца, на которого народу дали взглянуть по телевизору, во время съемок радовался прекрасной погоде, благодарил за нее Господа и заметил, что по такой обильной росе можно схлопотать насморк. Его снимали, когда он вел следователей через луг к какой-то канаве или роднику, в котором утопил свою жертву, окунув ее головой в воду. Показывал место преступления, беспокоился из-за насморка, а ведь при этом был совершенно уверен, что скорее всего схлопочет смертный приговор. Красивый был парень, вскоре и впрямь приговоренный к расстрелу. (Между прочим, древние римляне осуждение на смерть признавали не в качестве наказания, поскольку один человек якобы не вправе вынести подобное решение в отношении другого. В осуждении преступника они видели просто способ элиминации опасного индивидуума от общества… Прелестное софистическое рассуждение, к тому же этическое, по крайней мере формально. Итак, эти злодеи внешне ничем не отличались от самых обыкновенных людей; для определения наших телеубийц френология никак бы не подошла. Эту «науку», пресловутое учение сеньора Ломброзо о черепах преступников (кажется, он особое внимание обращал на затылок), следует отнести к числу гипотетических догадок, в большинстве случаев, как и в упомянутых выше, не подтверждающихся.
Впрочем, убивают и из так называемых благородных побуждений, хотя и не очень хочется соглашаться с именем прилагательным «благородный»; наверное, правильнее было бы сказать «по фатальной неизбежности». В том числе и на войне. За такие подвиги благодарное человечество (которое обычно держится на стороне победителей) прикрепит тебе сверкающий орден на грудь. Но и подобные так называемые героические поступки тяжело переживают люди со слабой нервной системой. У них в деревне (где именно? когда? Вероятно, еще до образования колхозов!) жил отставной солдат, помогавший летом дедушке в поле. Вообще-то совсем обычный человек, но пить ему было нельзя, потому что он буквально зверел. В этом случае будто бы выручал странный ритуал, о котором мальчик знал понаслышке: мужику совали в руки вилы и ставили перед ним корзину с картошкой. Он хватал вилы наперевес и со страшным воплем (весьма возможно, лишь в мальчишеском воображении) бросался к корзине, вонзая в нее вилы под хруст прутьев и треск лопающихся картофелин. Давать мужику вилы и подставлять корзину вменялось в обязанности его жены, поскольку никто другой не смел приблизиться к нему в этот момент. Затем наступало умиротворение, пьяное раскаяние со слезами и молением о прощении. Мужик каялся в грехах, обещая исправиться, стать хорошим, кристально чистым. Слышать из уст физически крепкого человека стенания и причитания было еще горше, чем победные вопли.
Но почему вдруг корзина с картошкой? Объяснение очень простое: во время войны мужик бежал по траншее, напоролся на двух немецких солдат и одного за другим проткнул штыком. Конечно, он знал, что война справедливая, что ему не оставалось ничего другого, но нервы выдерживают не у всех Потом он стал верующим. Его боевые товарищи с более крепкой нервной системой каждый год ездили на встречи ветеранов, ели гороховый суп, пили монопольку, а он никак не мог позабыть хруста живой ткани, пронзаемой штыком. «Вот такие дела» [3] .
3
Рефрен из «Бойни номер пять» Курта Воннегута.
Н-да. Дурные мысли лезли в голову Эн. Эл. Странные, хаотичные и жутковатые. Ему следовало бы подумать о чем-нибудь совершенно другом, постараться нащупать нить, которая привела бы к чему-то конкретному, внесла ясность
Носком ботинка Эн. Эл. вывел на песке вопросительный знак и уставился на него.
Если уж быть честным перед самим собой, то следовало бы попросить Эрвина подбросить его на машине — мне, мол, тоже надо в ваши края… Узнал бы, где они живут. Затем, возможно, установил бы фамилию Эрвина, а там уж было бы нетрудно выяснить место его работы (если бы оно не определилось еще раньше в разговоре). По всей вероятности, они как-то связаны по службе, возможно, занимаются одним и тем же делом. Почему он этого не сделал? Чего-то побоялся…
Эн. Эл. продолжал взирать на знак вопроса в песке.
2
— Идите, идите сюда, молодой человек! Не опасайтесь. Меня зовут Якоб, я последний сюрреалист на эстонской земле.
Ноги вынесли Эн. Эл. за город в какой-то запущенный парк или лесопарк. Местность смахивала на любимую натуру итальянских неореалистов: свирепый ветер гнал по земле мятые газеты, тут и там валялись ржавые консервные банки и бутылочные осколки. Якоб, представившийся последним сюрреалистом, сидел на пеньке и приветливо улыбался. Возле его ног лежала пустая бутылка из-под «Золотого ранета», в то время как он откупоривал вторую.
— Смотрите, вот еще один пенек. Они прекрасно подходят для медитации. Я постоянно прихожу сюда поразмышлять. Присаживайтесь, молодой человек. Помедитируем вместе.
Эн. Эл. не стал ждать повторных приглашений, ноги гудели от долгих блужданий. Он сел.
Сюрреалист Якоб выглядел весьма странно. Он вполне соответствовал требованиям упомянутого выше течения в киноискусстве. У медитатора, на вид ему было около шестидесяти, по всей вероятности осталось всего два зуба, расположенных рядышком в верхнем ряду. Они были коричневато-желтые, крупные и кривоватые. Косые глаза с лукавинкой смотрели радостно и доверчиво; один почти того же цвета что и зубы, другой нежно-зеленый, цвета морской волны. Плечи его венчал сверкающий лысиной, внушающий доверие крупный кумпол, гладкий и круглый, способный потягаться с бильярдным шаром. Комплекции Якоб был жиденькой, но с весьма солидным брюшком. Как видно, все жировые отложения сконцентрировались в одном месте. Впрочем, брюшко было не круглым, а грушеобразным, смахивающим на волынку с ее воздушным резервуаром. Такие животики получили широкое распространение в средневековой церковной живописи, где центральное место в хороводах отводилось смерти с косой.
— Я только что завершил одну любопытную вещицу малой формы. Что вы о ней скажете? — Он начал декламировать с чувством большого удовлетворения:
Рыгающий столб телеграфный кое-что помнит… Катарина же не противится, вовсе не противится Катариночка наша. Только Гдов она ненавидит, Только Гдов, растя в ушах хризантемы.— Каково? — спросил Якоб с гордостью и вместе с тем застенчиво. Он ждал оценки, склонив голову набок. Бильярдно-шарообразная голова, волынкоподобный живот, острые углы плеч — в комплекции этого человека преобладали геометрические конфигурации.
— Почему именно хризантемы? — поинтересовался Эн. Эл.
— Меня тоже не вполне удовлетворяют хризантемы, хотя чего бы им не расти, но… на высший класс они не тянут.
Якобу вдруг сильно взгрустнулось.
— А не могли бы они быть… — Эн. Эл. сосредоточился и ляпнул затем наобум: — Аркебузами! — Тут ему почему-то стало не по себе.
— Это предшественники ружей, да? — с любопытством спросил Якоб.
Эн. Эл. кивнул:
— Заряжаемые с дула.
— Растя в ушах аркебузы, — примерился автор занятной малой формы, молча протянув Эн. Эл. бутылку вина. Вино туманит мозг, путает понятия, подумал Эн. Эл. Да они и без того перепутались, а вдруг распутаются вновь? И он сделал порядочный глоток горьковато-сладкого сидра.