Лист Мёбиуса
Шрифт:
— Совершенно неожиданный и сильный шок. Вообще он такой тихий чудак с хитринкой, да вы и сами знаете, вы ведь играли с ним в лото… — усмехнулся Карл Моориц. — А сегодня за обедом он вспылил. Сам я не присутствовал, но он будто бы взревел, да, буквально взревел: «Я Сатурн, пожирающий своих детей!» Абсолютно непонятная история. Сейчас он в изоляторе.
— Сатурн, пожирающий своих детей… Кажется, у Гойи есть такая картина. А что же ему подали?
— Никакого мяса на столе не было; тут бы я хоть что-то понял. У них сегодня, то есть вчера, было необычное блюдо. Ради разнообразия доктор Фурор принес повару две корзины свежих сморчков.
— Грибы! Сморчки? — Пент остановился.
— Да. Что это с вами? Вы застыли будто каменное изваяние …
Однако изваяние обрело дар речи:
— Пойдемте! — Пент повернул налево и припустил чуть ли не бегом.
Печально выглядел сумеречный пятачок между деревьями, верхушки которых склонились над ним как плакальщицы над покойником. В воздухе все еще держался грибной дух, хотя самих грибов уже не было. Армию Лжеботвинника истребили. Чей-то нож с педантической точностью срезал гордые головки воинов в странных складчатых шлемах на равном расстоянии от земли. Отсечение голов — декапитация… Из асфальта торчали голые обрубленные шеи. А некоторых ратников грубые подошвы втоптали в землю.
— Что это такое? — спросил Карл Моориц.
И Пент рассказал о грибной армии, которая должна была уничтожить эскулапов и их учреждение, об армии, которую человек с симметричным лицом, вероятно, проведывал каждый день и даже тайком орошал соками своего тела.
О Земля, ты вечный странник, ты даешь, берешь и топчешь! Слава ж семени земному, вам, поллюциям священным… —всплыло в памяти Пента, и кажется, не совсем точно. Всё это было бы очень смешно, если бы не было столь грустно. И где-то далеко печально свистнул тепловоз — Пент и раньше его слышал.
— А ведь я в тот раз вроде бы заметил Юлиуса Фурора! — свирепо выпалил Пент. — Он мог красться следом, наверное, даже подслушал наш разговор. Если это так, если он не без умысла подсунул под нос Ботвинника солдатские головки, то… то…
Пент посмотрел на грибные ножки, потемневшие, поникшие и морщинистые, таким взглядом, что было совершенно ясно, как он собирался закончить фразу.
— Почему не без умысла?.. Хороший человек набрел на великолепное грибное место; наверняка он все это сделал по доброте душевной.
— Нет ничего хуже злодеяния, совершенного по недомыслию!
— Знаю, один человек уже писал об этом. В связи с некоей дамой, размахивавшей кинжалом.
Пент еще раз с грустью взглянул на поле брани. Посмотрел более внимательно и отвесил поклон. Нет, не всё еще потеряно. Тут и там сквозь асфальтовый панцирь пробивались новые бойцы. Воинство пострадало, но не истреблено.
— Очень это наивно, доктор, — вымолвил Пент, — и вы, конечно, рассмеетесь, но я бы очень вас просил дать Ботвиннику понять, что… — Он споткнулся, подыскивая слова.
— Но может быть, вы сами…
— Нет, — Пент трусливо покачал головой. — Мне кажется, он сочтет меня за предателя. Я ведь дал клятву… И вообще я не знаю, как обращаться с человеком в шоковом состоянии…
— Ладно, — легко согласился Карл Моориц. — В понедельник кончается ваш отпуск. Мне грустно думать о том, что вам предстоит вернуться в этот ваш поселок. Но очень
— Доктор Моориц, благодарю вас за хорошее отношение. И признаюсь, я наплел вам все же больше, чем вы думаете… — Он вроде бы хотел сказать что-то еще, однако доктор прервал его:
— Не нужно! Оставим это. Покойной ночи … или с добрым утром!
Он повернулся и, не оглядываясь, пошел к главному корпусу.
Судя по выражению лица, Пента так и подмывало что-то крикнуть или догнать доктора.
Но он остался на месте. Печально склонив голову.Однако же постепенно на устах Пента Саксакульма появилось нечто вроде улыбки. Он чихнул. И раз и два и, может быть, три…
И принялся декламировать, теперь уже широко улыбаясь:
Славлю вас, сыны отечества! Вы в работе горячи. Вам теперь — и это твердо установлено — не до лежебочества: Цель ясна пред вашим взором и нету в сердце горечи…Пент маршевым шагом двинулся к своей дорогой комнатке, к своей интеллектуальной лаборатории — башне из слоновой кости. Надеемся, в последний раз.
15
Странный человек этот химик Саксакульм, мысленно честил доктор Моориц. Мы так славно поговорили, даже в лирику ударились, вместе взглянули на потешные грибы, и он вдруг задает стрекача… Я же обещал его выписать в понедельник, а он убегает в воскресенье. Если Фурор узнает, неприятностей не оберешься, а у него собачий нюх на такие вещи. И что это Пенту в голову взбрело?
За окном электрички плыл серый, скучный пейзаж. Накрапывало. Поезд останавливался не везде; начальники станций и дежурные на переездах с флажками в руках казались серьезными и суровыми.
Карл Моориц вспоминал свою первую поездку к Пенту, когда ему посоветовали заглянуть в станционное здание и узнать, не приходила ли от того весточка. Якобы у Саксакульма там «пассия», добавили с кривой усмешкой, временами он даже живет там.
И Моориц заглянул на вокзал. Начальника станции, как и следовало ожидать — женщину, он застал в служебной квартире, хотя это слишком громко сказано о убогой комнатушке, где над плитой тесно висели на веревке дешевые хлопчатобумажные чулки — один возле другого в ряд, как органные трубы. Точно такие же чулки, растянутые и провисающие, были на тонконогой железнодорожной служащей, сухопарой, патлатой женщине средних лет. Землистый цвет лица свидетельствовал о запущенной болезни печени и вкупе с запахом изо рта — о принадлежности женщины к числу почитательниц Бахуса. Никак не укладывалось в уме, что она кому-нибудь может приглянуться, разве предположить, что кто-то с ней на пару приглядывался, вернее прикладывался к чему-либо еще (порой именуемому органическим растворителем).