Лист Ниггла
Шрифт:
— Великолепно! — проговорил он. — Но если честно, мне здесь не положено быть. Спасибо, что вы замолвили за меня слово.
— Ерунда, — проговорил Ниггл. — Не помню, что я там говорил, все было совсем не так.
— Нет же, — возразил Пэриш. — Поэтому меня выпустили скорее. Второй Голос послал меня сюда, потому что вы захотели видеть меня. Я в долгу перед вами.
— Нет, — возразил Ниггл. — Это мы оба в долгу перед Вторым Голосом.
Так они жили и работали вместе… Не знаю, сколько времени это продлилось. Не следует отрицать: поначалу они, бывало, даже спорили, в особенности когда уставали.
Родник они обнаружили в самом сердце Леса; когда-то давно Ниггл задумал его, но так и не нарисовал. А теперь он понял, что Ключ этот питает тихое озеро, поблескивавшее вдалеке, и поит все, что росло вокруг. Несколько капель тоника делали воду чуть вяжущей, пожалуй, горькой, но бодрящей, прояснявшей голову. Попив, они отдыхали — разойдясь поодаль, — а потом поднимались и весело принимались за дело. Тогда-то Нигглу представлялись чудесные новые цветы и растения, а Ближний всегда в точности угадывал, где и как посадить их, чтобы вышло получше. В тонизирующем эликсире они перестали нуждаться задолго до того, как он кончился. Пэриш перестал хромать.
Работа приближалась к концу, и они уже могли позволить себе побродить вокруг, поглядеть на деревья и цветы, краски и очертания леса. Иногда они пели вместе, но Ниггл обнаружил, что глаза его теперь все чаще и чаше обращаются к Горам.
Настало время, когда и дом в низине, и сад, и трава, и озеро — словом, вся местность — обрели окончательный облик, и все стало таким, как и следовало быть. Великое Дерево оделось цветами.
— Сегодня к вечеру мы закончим, — однажды сказал Пэриш. — А завтра хорошенько пройдемся.
Они вышли с утра и шагали, пока не добрались наконец до края. Конечно, никакой видимой линии, забора или стены, там не было, однако им было понятно, что страна их закончилась. Вниз по травянистому склону горы к ним спускался мужчина — с виду пастух.
— Вам нужен проводник? — спросил он. — Вы направляетесь дальше?
На миг между Нигглом и Пэришем пролегла тень — потому что Ниггл знал, что идти не хочет, но в известном смысле обязан; а Пэриш идти не хотел, потому что не был готов к пути.
— Я должен подождать жену, — сказал Пэриш Нигглу. — Ей будет здесь одиноко. Мне намекнули, что ее рано или поздно пошлют следом за мной — когда настанет срок и я все здесь для нее приготовлю. Дом построен, мы старались, и мне бы хотелось показать его ей. Она сумеет поправить жилье изнутри, сделать его уютнее. Надеюсь, что ей понравятся и здешние края.
Он повернулся к пастуху.
— Вы здесь проводник? — спросил Пэриш. — А не скажете ли вы мне, как называется эта земля?
— Разве вы не знаете? — ответил мужчина. — Это страна Ниггла. Или Картина Ниггла, если назвать ее в целом, а малая доля этой земли теперь именуется Садом Пэриша.
— Картина Ниггла! — удивился Пэриш. — И все это выдумали вы, Ниггл? Вот уж не предполагал за вами такого ума. Почему вы мне сразу не сказали об этом?
— Он уже давно пытался сказать вам, — сказал человек, — но вы не желали его слушать. В те дни под рукой у него были лишь краски да холст, а вы хотели починить свою крышу его картиной.
— Но тогда все выглядело иначе, не было столь реальным, — проговорил Пэриш.
— Да, тогда вы могли увидеть лишь далекий отсвет, — проговорил мужчина. — Но вы все-таки могли бы заметить его, если бы сочли необходимым сделать усилие.
— Но я ничем не помог вам в этом, — проговорил Ниггл. — И ни разу не попытался объяснить. А про себя называл вас Старым Кротом. Но что в том? Мы жили и работали вместе. Все могло бы сложиться иначе, но лучше — едва ли. Тем не менее боюсь, что мне придется идти. Мы встретимся снова, не сомневаюсь, мы еще многое сделаем вместе. — До свидания!
Он тряхнул руку Пэриша — добрую, твердую и честную. Потом обернулся и поглядел назад. Цветы на Великом Дереве горели словно пламя. Птицы летали над ним и пели. Он улыбнулся и, кивнув Пэришу, шагнул к пастуху.
Теперь Нигглу предстояло многое узнать об овцах и о высоких пастбищах, а еще заглянуть в широкое небо, продвигаясь все выше и выше — к Горам. Не могу вам сказать, что было с ним дальше. Далекие Горы эти маленький Ниггл видел еще из своего старого дома, краем своим их вершины попали и на его картину; однако на что похожи они на самом деле, и что за ними лежит, может сказать лишь тот, кто поднимался на них.
***
— А я думаю, что он был просто никчемным ничтожеством, — сказал советник Томкинс. — Какую пользу принес он обществу?
— Ох, не знаю, — проговорил Аткинс, человек не из видных, простой директор школы. — Но я не стал бы высказываться настолько решительно: все зависит от того, что понимать под пользой.
— Ни практической, ни коммерческой пользы, — продолжил Томкинс. — Смею сказать, из него могла бы получиться вполне пригодная к делу мелкая сошка, если б вы, учителя, знали свое дело. Но когда вы с ним не справляетесь, мы получаем подобных ему бесполезных людишек. Если бы в этой стране распоряжался я, то приставил бы его вместе с подобным сбродом к какому-нибудь посильному для них занятию — например, мыть посуду в общественной столовой или что-либо в этом роде. Да еще пришлось бы приглядывать, чтобы они ничего не напутали. А лучше вообще отослать их подальше. Уж его-то я отослал бы давным-давно.
— Подальше? Вы хотите сказать, что смогли бы до срока снарядить его в Путешествие?
— Да, если вам угодно употреблять бессмысленное и затасканное выражение. Прямо в туннель, на Груду Мусора, вот что я хотел сказать.
— Значит, вы полагаете, что живопись ничего не стоит — даже того, чтобы ее хранили, улучшали… даже пользовались ею.
— Нет, конечно, живопись — вещь полезная, — проговорил Томкинс. — Это его картину невозможно использовать. Другое дело молодые художники с их кругозором, они-то не боятся новых идей, новых методов. А его старомодная мазня? Пустяк, личные мечтания! Да он и ради жизни своей не сумел бы нарисовать стоящего плаката. Вечно возился с листьями и цветами. Я спросил его однажды — зачем? Он ответил: потому что они-де красивы! Можете представить? Так и сказал — красивы! Это они-то — пищеварительные органы… гениталии растений? Я так ему и сказал, и он не смог ничего возразить. Глупец, дурак.