Листья коки
Шрифт:
— Но он посылает кипу к уильяк-уму. Уж жрец-то будет Знать, как с этим поступить. Ты заметил, — добавил он через минуту, — как даже инки, стоящие в толпе, уступали ему дорогу? Достаточно только крикнуть: «По воле сына Солнца».
— Да. Но все-таки я должен поговорить с уильяк-уму. Нехорошо, что инки стоят перед храмом вместе с простым людом. Праздник — праздником, однако это унижает наше достоинство. Пусть отведут для инков отдельную площадку рядом с храмом, так продолжаться не может.
Его собеседник буркнул в ответ что-то невнятное.
Перед входом Синчи остановила стража, молодые рослые
Он ступал осторожно, так как зеркальная поверхность отшлифованных камней внезапно показалась ему более опасной, нежели обледенелые горные склоны на пути к Силустани. При виде высоких стражей, инков и жрецов, ожидающих на ступенях и у самых врат, при виде толпы, в глубоком молчании заполнявшей площадь, он окончательно растерялся.
Какой-то молодой жрец преградил ему дорогу, но, увидев бляху и расспросив гонца, приказал ему следовать за собой. И тут Синчи внезапно почувствовал себя утомленным. Утомленным настолько, что едва-едва плелся за провожатым. А что хуже всего — он вдруг все забыл. Забыл донесение. Помнил всю дорогу, а теперь, когда надо повторить его, забыл начисто. Испуганный, дрожащий, стоял он перед верховным жрецом и в растерянности показывал только золотую бляху.
— Ты прибыл от главного ловчего? Говори.
Синчи извлек из-за пазухи связку кипу и дрожащей рукой протянул ее жрецу.
— О святейший! Великий ловчий Кахид дал мне этот знак и кипу, приказав передать тебе…
Нет, он окончательно забыл слова донесения. В голове была пустота, вернее — полный хаос, вспоминались прежние пустячные послания, длинные истории, услышанные от начальника сторожевого поста, целые фрагменты эпоса «Апу-Ольянтай», пересказываемого обычно странствующими поэтами, но этот исключительной важности наказ вылетел из головы.
Он оглянулся, как бы ища спасения. Но верховный жрец понял иначе его движение и гневно бросил провожатому Синчи:
— Оставь нас!
Однако как раз в этот момент занавес на дверях внезапно взметнулся и в комнату ворвался другой служитель храма.
— Сын Солнца уже вступил на площадь. Сейчас начнется торжественная церемония!
— Явишься ко мне после обряда! — коротко приказал уильяк-уму и поспешно вышел.
Синчи остался один и минуту стоял неподвижно и только прерывисто дышал, словно после долгого бега. Светильник на специальной подставке тихо затрещал, и этот знакомый, привычный звук вернул его к действительности.
Ждать здесь пока вернется верховный жрец? Но тогда выяснится, что он забыл текст донесения. За это часки может поплатиться жизнью. Тело его бросят где-нибудь в горах на растерзание диким зверям и кондорам, его уже не превратят в почитаемую мумию, которая даст возможность вечного счастья в стране великого духа Виракочи.
Синчи непроизвольным жестом коснулся шеи. Золотая бляха, полученная от ловчего, по-прежнему болталась на ремешке. Уильяк-уму, занятый приготовлениями к большому празднику, забыл ее взять. Бляху, которая открывает все двери, предоставляет все, чего только пожелаешь.
Внезапная мысль,
Но одновременно с этим родилось и сомнение. Бежать? Но куда? Он тотчас же представил себе железную, продуманную, беспощадно осуществляемую организованность государства инков — Тауантинсуйю.
Оно разделено на четыре провинции, которыми управляют наместники, родичи царствующего сапа-инки. Провинции образуются из областей — уну; в каждой из них десять тысяч семей. Уну делятся на более дробные единицы, вплоть до самой мелкой — айлью, в которой десять семейств. Во главе каждой такой группы стоит старший, ответственный за все. Повсюду камайоки, тукуйрикоки. Всюду — сторожевые посты, а в более крупных городах — крепости.
Законы извечны, тверды, неумолимы. Земля, рудники, стада лам не могут быть чьей-то собственностью. Они общие. Никто не знает нужды. Стариков и больных опекает айлью, каждая семья получает дом, землю каждый год делят между всеми жителями айлью. Сперва на три части: для сына Солнца, для храма, для простого люда. Потом эта последняя часть делится между остальными по справедливости: каждому — тупу. На своем участке каждый работает как хочет, в одиночку, земли жрецов и властителей обрабатываются сообща. За этот труд, так же как и за строительство дорог, крепостей или храмов, каждый получает плату. Расплачиваются самым ходовым продуктом — сушеным мясом лам — чарки, а кроме того, одеждой, шерстью.
Никто не голодает, не страдает от холода, не остается без крова. Если ты расторопен и трудолюбив, можешь ткать из шерсти красивые ковры, пушистые плащи и накидки, украшенные замысловатыми фигурками, или даже пользующиеся огромным спросом наски, покрытые затейливым и сложным узором. Эти ковры в свою очередь обменивают на серебряные украшения, на глиняные сосуды, на все, что угодно. Каждый трудится, каждый получает то, что ему нужно.
Но… работу, на которую тебя определили, ты не имеешь права оставить. Если ты любишь лам и горы, любишь бродить с места на место и хочешь быть пастухом, пасти общественные стада, а камайок решит, что сейчас нужнее рудокопы, и прикажет тебе отправляться на рудники, то ты обязан это сделать. Если же тебе по душе обрабатывать землю, а прикажут строить дома или крепости, то, возможно, до самой смерти тебе так и придется усердно обтесывать и шлифовать камень, дабы, водруженные один на другой, они даже без раствора плотно прилегали друг к другу и выстояли бы века.
Но… если не нравится тебе в твоей долине, если у тебя возникнут нелады с айлью, если ты мечтаешь о путешествиях, хочешь узнать свет, — тебе не дозволено двигаться с места. Если, однако, в столице какой-либо из четырех провинций или в самом Куско высокие инки решат, что где-то люди чересчур расплодились, что где-либо не хватает Земли или же что где-то еще по древнему племенному обычаю поклоняются камням, очертания которых напоминают человеческую фигуру, почитают священным животное — давний родовой тотем, либо исподлобья поглядывают на инков, а приказы их выполняют вяло — тотчас приходит кипу: переселить всю общину туда-то и туда-то. Бывает, очень далеко, в другой конец страны, в самую гущу незнакомых племен. Протестовать бесполезно.