Лисы мастерских
Шрифт:
Как и в любом деле, не обошлось без стукачей. В районный отдел КГБ проступило сразу три красноречивых и жарких доноса. Первый был аккуратно написан красной ручкой на листочке в клетку из детской тетрадки: «На прииске "Свободный" техник антенной установки типа "Эра" и художник-оформитель, вместо того чтобы заниматься своими непосредственными обязанностями, типа, передавать и рисовать, производят порчу дорогостоящего государственного оборудования путем постоянного тыкания в него стеклянными предметами типа пустых бутылок преимущественно из-под водки объемом 0,5 литра».
Лиловый размашистый текст второго занял обратную сторону бланка по
Третий торопливо убористо выведен карандашом на оберточной бумаге, в которой уже побывала селедка: «Не могу без слез отвращения и негодования смотреть на две одинокие фигуры в ночном небе, которые, вооружившись стеклянными отбойными молотками, норовят пробить небосвод для того, чтобы вызвать стихийные катаклизмы и прочие напасти на нашу и без того несчастную Родину, которой и так не просто в империалистическом окружении. Как честный гражданин считаю своим долгом защитить небо Родины, иначе по нему не смогут беспрепятственно летать славные летчики-истребители и разить врага в самые нужные места».
Начальник отдела, апатичный майор с напоминавшим задницу носорога лицом, повертел замызганные бумажки в руках, брезгливо отодвинул от себя, вызвал заместителя и приказал поехать и разобраться на месте.
Времена были вегетарианские, заместитель уже не мог махать пистолетом, избивать, насиловать, калечить и уродовать подозреваемых. Ему приходилось действовать не по шаблону. Он никого к себе не вызывал, он решил по-свойски потолковать с героями поэм.
Через два дня на стол начальника легло еще три доноса. «Медлить нельзя. Враг растет и множится. К уже упоминавшимся мною ранее двоим присоединился еще один. И теперь они вместе с утроенной силой производят порчу дорогостоящего государственного оборудования путем постоянного тыкания в него стеклянными предметами типа пустых бутылок преимущественно из-под водки объемом 0,5 литра».
«К двум неизвестным лицам (Василию Некрасову и Евстигнею Сырцову) на прииске "Свободный" присоединилось третье неизвестное лицо (лейтенант госбезопасности Евгений Замятин). Теперь они уже втроем входят через антенну в порочные сношения с представителями зарубежной разведки. Объем передачи сведений катастрофически растет. Скоро не останется у нас того, чего не будут знать враги. И отпадет необходимость в охране тайн и секретов».
«Спасите наше небо. Под напором трех пар рук ему явно несдобровать. Вижу, что оно долго не продержится. Чувствую, как небесная твердь поддается под руками злобных очернителей правды и грядут стихийные катаклизмы. Летчики-истребители не смогут твердыми руками держаться за штурвалы. Небо в дырах промокнет от слез матерей. Родина вопиет как раненая в самое сердце волчица».
Майор из ГУЛАГа, мечтавший о работе карусельщиком в забытом парке, сгреб бумажки, скомкал и швырнул в ящик стола. Он по приказу Коммунистической партии всю жизнь сажал, пытал, калечил и убивал людей. Не было изуверств, которых бы он не совершал. Хруст костей, возюканье мокрой тряпки, собиравшей кровь с бетонного пола, сдавленный предсмертный хрип
Дело эфирных алкашей норовило разрастись. Опыт палача подсказывал: настоящие, испытанные временем и напившиеся человеческой крови советские стукачи никогда не пишут только в одну инстанцию. Потому просто игнорировать доносы – подставлять себя под неминуемый удар сверху или сбоку. Нужно было действовать куда изощреннее. Сначала завести дело, а затем спустить его на тормозах из-за отсутствия состава преступления.
Майор с безразличным вздохом обреченного взял новую папку, поставил на ней число 2734472, оттиснул фиолетовый штамп «Хранить вечно», хмыкнул по поводу второго слова и начал заполнять реестр содержимого. Дело создавалось, чтобы избавиться от него. Фигурантов разлучили.
Через неделю Василий неожиданно получил большой, выгодный и престижный заказ: оформить кафе в районном центре. Тут же отправился туда, прихватив с собой лейтенанта, который так продвинулся в поисках истины, что ни на кого не реагировал, а говорил теперь исключительно на языке звезд: попеременно невнятно мычал, жалобно блеял и умильно мяукал, вмещая в эти звуки все доступные ему эмоции и знания.
Под кафе «Забытая мелодия» решили приспособить длинный барак – бывшую столовую концентрационного лагеря. Совсем недавно она одновременно кормила три тысячи заключенных. Едва переступив порог земляного пола, Василий почувствовал неистребимый запах баланды: смесь негодных для питания продуктов с солидолом, на котором они готовились. К вони тут же добавились угрюмый бессловесный шорох и жадные торопливые глотки – ложек не было – баланду и кашу пили через края мисок.
Все это бесконечным эхом летало между голыми стенами и сгущалось у высоких подобий столов, к которым не полагалось скамеек. Тени надзирателей мелькали калейдоскопом унылых безликих фигур в овчинных полушубках. Из маленьких окон, отталкивая друг друга и противно визжа, лезли бесенята. Ворота за спиной норовили захлопнуться и отсечь от остального мира. Снаружи свободы было не больше. Но рабство искупалось свежим воздухом.
Утонченный график решил интерьер радикально. Он задал себе три вопроса: кем, по какой причине и справедливо ли забыта мелодия? Ответы сначала сошлись в точке невозврата портовой таверны в описании Стивенсона и Грина. Но потом резко перепрыгнули к футуризму и выродившемуся в безликие коробки, но когда-то блистательному конструктивизму.
Рабочими руками при Василии стало целое отделение солдат. Он хорошо понимал, что выход из воинской части для парней – радость, и любым способом старался помочь ребятам. Приносил им продукты, водку, сигареты, задерживал их как мог.
Особенно жалел долговязого паренька с мучнисто-белой кожей по имени Игорь Буттер. Игорёк был из одного города с Васей, мечтал стать художником. Между ними сложилось даже что-то вроде дружбы с налетом наставничества.
Василий Васильевич советовался с Игорем на равных. Обсуждая кусок интерьера, они углублялись в законы оптической перспективы, восприятия цветов и форм. График мудро без оттенка искусственности вел эту игру, которая обогащала обоих и согревала в суровом краю, где искусство признавалось только как результат партийного окрика или надрывной блатной тоски.