Литвинка

Лермонтов Михаил Юрьевич

13

Минувшее дышало в песни той,Как вольность – вольной, как она – простой;И всё, чем сердцу родина мила,В родимой песни пленница нашла.И в этом наслажденья был упрек;И всё, что женской гордости лишь могВнушить позор, явилось перед ней,Хладней презренья, мщения страшней.Она схватила лютню, и струнаЗвенит, звенит... и вдруг пробужденаВосторгом и надеждою, в ответЗапела дева!.. этой песни нетНигде. – Она мгновенна лишь была,И в чьей груди родилась – умерла.И понял, кто внимал! – Не мудрено:Понятье о небесном нам дано,Но слишком для земли нас создал бог,Чтоб кто-нибудь ее запомнить мог.

14

Взошла заря, и отделился лесСтеной

зубчатой на краю небес.Но отчего же сторож у воротМолчит и в доску медную не бьет?Что терем не обходит он кругом?Ужель он спит? – Он спит – но вечным сном!Тяжелый кинут на землю затвор;И близ него старик: закрытый взор,Уста и руки сжаты навсегда,И вся в крови седая борода.Сбежалась куча боязливых слуг;С бездействием отчаянья вокругУбитого, при первом свете дня,Они стояли, головы склоня;И каждый состраданием пылал,Но что начать, никто из них не знал.И где ночной убийца? Чья рукаНе дрогнула над сердцем старика?Кто растворил высокое окноИ узкое оттуда полотноСпустил на двор? Чей пояс голубойВ песке затоптан маленькой ногой?Где странники? К воротам виден след...Понятно всё... их нет! – и Клары нет!

15

И долго неожиданную вестьНикто не смел Арсению принесть.Но наконец решились: он внимал,Хотел вскочить, и неподвижен стал,Как мраморный кумир, как бы мертвец,С открытым взором встретивший конец!И этот взор, не зря, смотрел вперед,Блестя огнем, был холоден как лед,Рука, сомкнувшись, кверху поднялась,И речь от синих губ оторвалась:На клятву походила речь его,Но в ней никто не понял ничего;Она была на языке родном —Но глухо пронеслась, как дальний гром!..

16

Бежали дни, Арсений стал опять,Как прежде, видеть, слышать, понимать,Но сердце, пораженное тоской,Уж было мертво, – хоть в груди живой.Умел изгнать он из него любовь; —Но что прошло, небывшим сделать вновьКто под луной умеет? Кто мечтамНазначит круг заветный, как словам?И от души какая может властьОтсечь ее мучительную часть?Бежали дни, ничем уж не был онОтныне опечален, удивлен;Над ним висеть, чернеть гроза могла,Не изменив обычный цвет чела;Но если он, не зная отвести,Удар судьбы умел перенести,Но если показать он не желал,Что мог страдать, как некогда страдал,То язва, им презренная, потомВсё становилось глубже, – день со днем! —Он Клару не умел бы пережить,Когда бы только смерть... но изменить? —И прежде презирал уж он людей:Отныне из безумца – стал злодей.И чем же мог он сделаться другим,С его умом и сердцем огневым?

17

Есть сумерки души, несчастья след,Когда ни мрака в ней, ни света нет.Она сама собою стеснена,Жизнь ненавистна ей и смерть страшна;И небо обвинить нельзя ни в чем,И как назло всё весело кругом!В прекрасном мире – жертва тайных мук,В созвучии вселенной – ложный звук,Она встречает блеск природы всей,Как встретил бы улыбку палачейПриговоренный к казни! – И назадОна кидает беспокойный взгляд,Но след волны потерян в бездне вод,И лист отпавший вновь не зацветет!Есть демон, сокрушитель благ земных,Он радость нам дарит на краткий миг,Чтобы удар судьбы сразил скорей.Враг истины, враг неба и людей,Наш слабый дух ожесточает он,Пока страданья не умчат как сонВсё, что мы в жизни ценим только раз,Всё, что ему еще завидно в нас!..

18

Против Литвы пошел великий князь.Его дружины, местью воспалясь,Грозят полям и рощам той страны,Где загорится пламенник войны.Желая защищать свои права,Дрожит за вольность гордая Литва,И клевы хищных птиц, и зуб волковСкользят уж по костям ее сынов.

19

И в русский стан, осенним, серым днем,Явился раз, один, без слуг, пешком,Боец, известный храбростью своей, —И сделался

предметом всех речей.Давно не поднимал он щит и шлем,Заржавленный покоем! – И зачемЯвился он? Не честь страны роднойОн защищать хотел своей рукой;И между многих вражеских сердецОдно лишь поразить хотел боец.

20

Вдоль по реке с бегущею волнойРазносит ветер бранный шум и вой!В широком поле цвет своих дружинСвели сегодня русский и литвин.Чертой багряной серый небосклонОт голубых полей уж отделен,Темнеют облака на небесах,И вихрь несет в глазах песок и прах:Всё бой кипит; и гнется русский строй,И, окружен отчаянной толпой,Хотел бежать... но чей знакомый гласВсе души чудной силою потряс?Явился воин: красный плащ на нем,Он без щита, он уронил шелом;Вооружен секирою стальной,Предстал – и враг валится, и другой,С запекшеюся кровью на устах,Упал с ним рядом. Обнял тайный страхСынов Литвы: ослушные кониБраздам не верят! тщетно бы ониХотели вновь победу удержать:Их гонят, бьют, они должны бежать!Но даже в бегстве, обратясь назад,Они ударов тяжких сыплют град.

21

Арсений был чудесный тот боец.Он кровию решился наконецОгонь в груди проснувшийся залить.Он ненавидит мир, чтоб не любитьОдно созданье! Кучи мертвецовКругом него простерты без щитов,И радостью блистает этот взор,Которым месть владеет с давных пор.Арсений шел, опередив своих,Как метеор меж облаков ночных;Когда ж заметил он, что был одинСреди жестоких, вражеских дружин,То было поздно! – «Вижу, час настал!» –Подумал он, и меч его искалСвоей последней жертвы. – «Это он!» —За ним воскликнул кто-то. – Поражен,Арсений обернулся, – и хотелПроклятье произнесть, но не умел.Как ангел брани, в легком шишаке,Стояла Клара, с саблею в руке;И юноши теснилися за ней,И словом, и движением очейРаспоряжая пылкою толпой,Она была, казалось, их судьбой.И встретивши Арсения, онаНе вздрогнула, не сделалась бледна,И тверд был голос девы молодой,Когда, взмахнувши белою рукой,Она сказала: «Воины! вперед!Надежды нет, покуда не падетНадменный этот русский! Перед нимОни бегут – но мы не побежим.Кто первый мне его покажет кровь,Тому моя рука, моя любовь!»

22

Арсений отвернул надменный взор,Когда он услыхал свой приговор.«И ты против меня!» – воскликнул он;Но эта речь была скорее стон,Как будто сердца лучшая струнаВ тот самый миг была оборвана.С презреньем меч свой бросил он потом,И обернулся медленно плащом,Чтобы из них никто сказать не смел,Что в час конца Арсений побледнел.И три копья пронзили эту грудь,Которой так хотелось отдохнуть,Где столько лет с добром боролось зло,И наконец оно превозмогло.Как царь дубровы, гордо он упал,Не вздрогнул, не взглянул, не закричал.Хотя б молитву или злой упрекОн произнес! Но нет! он был далекОт этих чувств: он век счастливый свойОпередил неверющей душой;Он кончил жизнь с досадой на челе,Жалея, мысля об одной земле, —Свой ад и рай он здесь умел сыскать.Других не знал, и не хотел он знать!..

23

И опустел его высокий дом,И странников не угощают в нем;И двор зарос зеленою травой,И пыль покрыла серой пеленойСвятые образа, дубовый столИ пестрые ковры! и гладкий полНе скрыпнет уж под легкою ногойКрасавицы лукавой и младой.Ни острый меч в серебряных ножнах,Ни шлем стальной не блещут на стенах;Они забыты в поле роковом,Где он погиб! – В покое лишь одномВсё, всё как прежде: лютня у окна,И вкруг нее обвитая струна;И две одежды женские лежатНа мягком ложе, будто бы назадТому лишь день, как дева стран чужихСюда небрежно положила их.И, раздувая полог парчевой,Скользит по ним прохладный ветр ночной,Когда сквозь тонкий занавес окнаГлядит луна – нескромная луна!