Ливиец
Шрифт:
– Карфаген? – спросил я, бережно коснувшись шероховатой глиняной поверхности.
– Нет, из Утики. Если помните, Утику не стали восстанавливать. Все культурные слои на месте города просеяны, выбраны предметы, имеющие историческую ценность, и размещены в музеях и частных коллекциях. Мы с Жоакимом руководили работами. Он взял себе эти сосуды, а я – вон тот ларец и бронзовый светильник. Ну а потом…
Он мог не продолжать – Жоаким отправился к Носфератам лет восемьсот тому назад, когда меня еще на свете не было. Эти амфоры не только древняя реликвия, но и память об ушедшем друге…
Рыжий кот мяукнул, приглашая нас следовать дальше, на первый этаж. Здесь находились чертоги в карфагенском
– Мое жилище, – пояснил Гинах. – Мой дом на Бирсе во время сорок второй экспедиции, когда я был купцом и одним из доверенных помощников суффета Итобаала Магонида. Шестой век до новой эры. Если хотите, включим ви-проекцию, и за окнами предстанет Карфаген – форум, Круглый порт, дома, корабли и морские стены. – Я покачал головой, и он, с видом гостеприимного хозяина, предложил: – В таком случае прошу сюда…
С четвертой стороны, за анфиладой увитых плющом арок, что делили двор пополам, мерцала под жарким солнцем вода в бассейне и простирался тенистый сад. Вокруг водоема были высажены пальмы – их кроны колыхались на десятиметровой высоте, темные гладкие стволы уходили в небесную синь, и справа меж ними высилась стела с изображением Баал-Хаммона, главного из карфагенских божеств. Дорожки, посыпанные толченым желтым кирпичом, петляли среди лавровых, гранатовых и оливковых деревьев, сбегаясь к площадкам с фонтанами и мраморными скамьями, цвел, распространяя сладкий аромат, какой-то кустарник, щебетали птицы, жужжали пчелы, тут и там виднелись цветочные куртины, но что росло на них, я разглядеть не мог.
Ви-проекция, конечно, но выполненная тщательно, с любовью к делу – наверняка здесь поработал хороший художник. Тем не менее Гинах тащил меня в этот мираж, прямо к увитой зеленью арке, и кот, шагавший впереди с задранным хвостом, как будто разделял его энтузиазм. Мы миновали первую из арок, затем вторую, третью, и я заметил, что тяготение растет. Затем в конце анфилады возникло Туманное Окно, затянутое розовой переливчатой мглой, мы нырнули в нее и очутились в настоящем саду под самым настоящим небом. Пальмы, водоем, скамейки, каменный Баал-Хаммон и все остальное-прочее было на своих местах, только небо оказалось не голубым и не синим, а цвета прозрачного янтаря, с двумя золотистыми яркими солнцами. Сад, очевидно, разбили на склоне холма – я видел, как между древесных крон просвечивает полоска земли, заросшая чем-то изумрудным, с желтыми и алыми цветами, а дальше дремал в солнечном свете зеленый океан.
– Малахит? – спросил я. – Кажется, там два солнца и такое же море цвета весенней травы… Неплохая планета, только жаркая – галактический рукав Персея, восемь тысяч триста парсек от Солнечной системы.
– Альгейстен, – поправил меня Гинах. – Родина Аль-Джа.
– А почему так безлюдно и тихо? – спросил я, но тут в янтарных небесах зарокотало, и над нами бело-золотистым призраком проплыл гигантский воздушный корабль. Кот, вспрыгнув на скамейку, проводил его неодобрительным взглядом.
– Не обращайте внимания. Любопытствующие путешественники с Бетастена и Ормузда, ближайших планет, – сказал Гинах. – А вообще-то здесь и в самом деле тихо и безлюдно. Почти незаселенный материк в северной полярной зоне… Ну а сад, который вы видите, находился при моей усадьбе к югу от святилища Тиннит, в семьсот тринадцатом году, в период двадцать девятого погружения. – Вздохнув, он улыбнулся каким-то своим воспоминаниям и добавил: – Земли в Карфагене тогда
– Нет. Пожалуй, я отправлюсь домой. Посплю немного, и за работу.
Мы двинулись обратно к порталу, миновали его, и Гинах задумчиво протянул:
– Вы еще спите, Андрей… А мне вот сон почти не нужен – так, раз в два-три дня. Сколько вам лет?
– В реальности – пятьсот двенадцать.
– А в мниможизни?
– Больше шестисот.
– Вы младше меня, намного младше, но это ничего не значит. Ровным счетом ничего… Настроить для вас портал?
– Не нужно. Хочу пройтись по набережной.
Он проводил меня к древней, вращавшейся на петлях двери и поднял руку в знак прощания. Я вышел, кот выскользнул за мной и тотчас исчез в траве. Близился третий час ночи; тишина, полумрак и влажная речная прохлада объяли меня. Слева, на мосту с четырьмя башенками и соединявшими их цепями, тускло горели фонари, справа, вдалеке, тянулась лента светящегося воздуха над Невским, а за спиной, выстроившись плотным рядом, дремали старинные дома.
Я пересек улицу, встал у парапета, за которым журчала река, и осмотрел жилище своего коллеги. Небольшое трехэтажное здание, зажатое и как бы заглубленное между более высокими соседями; от улицы его отделял палисадник, где росли два развесистых эльбука со стволами неохватной толщины. Фасад за ними был почти не виден, и я смог разглядеть только двери и пару окон внизу. Окна были такими же, как на третьем этаже – венецианские, закругленные сверху наподобие арки.
«Что здесь было?» – мысленно поинтересовался я, связавшись на секунду с Инфонетом. «Центр обучения, – пришел ответ. – Школа, в которой в 1892–2088 годах учились дети. В Эпоху Унижения и последующие столетия постройка частично разрушилась. Восстановлена в 6120 году с максимальным использованием сохранившихся фрагментов, пропитанных консервантами. С тех пор частное жилище. Здесь обитали…»
«Перечислять не надо».
Я повернулся и зашагал вдоль кованой решетки парапета.
У городов и зданий, даже поверженных в руины, долгий век. Это понимаешь, когда встает задача восстановления и реконструкции города, особенно города-долгожителя вроде Рима, Афин, Парижа или Пекина. Любой из них имеет добрую сотню обличий, и все они привлекательны – к примеру, императорский Рим ничем не хуже Рима Эпохи Взлета. Приходится выбирать. Один облик, древний, но живой, остается в реальности, другие хранит Зазеркалье, и посетить их можно только в мниможизни. С Петербургом было проще – этот город много моложе Рима, и его восстановили таким, каким он был в середине двадцатого века. Мосты, соборы и дворцы, многоэтажные кирпичные дома, гранит набережных, парки, брусчатка, фонари и филигранные решетки…
Еще статуи. Я добрался до моста с четырьмя изваяниями – конь, сразившийся с человеком и покоренный им – и замер, прижавшись спиной к теплому пьедесталу. Невский тек мимо меня в мерцании цветных огней, в сиянии глаз и лиц, в говоре, смехе и музыке, в ярких одеждах и свежих запахах карельской сосны и близкого моря. Ночь в огромном городе – время веселья, время влюбленных, время тех, с кем встретился впервые, и тех, с кем расстаешься навсегда. Радость требует вина и нежных объятий, танца, улыбки, пожатия рук, но все это может скрасить и горький мед разлуки. Я помню об этом, я это знаю… Помню, клянусь теен и кажжа! Здесь, в этом городе, я встретил Кору, и здесь мы с ней расстались, когда я решил перейти в Койн Реконструкции. Мы сидели в маленьком кафе на углу Невского и Литейного, я гладил ее руки, а потом, подняв бокал, сказал… Что?.. Какие слова?..