Лия

Зарин Андрей Ефимович

– - Что же Лейба?
– - спросил дрогнувшим голосом Борисов.

– - Ну, что же, -- грустно махнул рукой Струнка, -- его взяли, потом отправили в Варшаву и что с ним -- я совсем не знаю. Может, его уже повесили... Да, да...

До слуха Борисова донеслось легкое всхлипыванье. Он оглянулся. Лия наклонила голову, и её плечи вздрагивали.

– - Отчего вы отсюда не уедете?
– - сказал Борисов.

– - Уехать?
– - Струнка покачал головою.
– - Мы не уедем, я им всем говорил: уезжайте, пожалуйста, а я останусь, здесь мой Мойша, я хожу к нему, я его видаю. Спасибо господину командиру, он меня не гонит, и я Мойше приношу кушать и для господина командира делаю всякие услуги. Ну, а когда

Мойше погонят дальше, или, если не дай Бог, Мойше убьют, то я вместе с моей Лией тоже уеду, а теперь не могу. Все у меня тут: вот я от моего тателя имел этот домик и жил тут, и работал, и тут стояла наша корова, и тут моя Ривка имела свой огород, и здесь я работал. Тут родились и Мойше, и Лейзер, и Аарон, и Лейба, и Лия, и Ривка. Все! И я не могу. Я вот тут, -- голос у Струнки задрожать, он стал трясти головой и махать руками: -- знаю каждый кусочек. Тут, у окна, сидел мой тателя; на этой кровати мамеля и тателя лежали и умирали оба, а потом лежали и я и Ривка; я тут бегал завсем маленький, и что вы хотите, чтобы я все это бросил и сказал: "пропадай все"? И мне это так тяжело, тяжело. А тут Аарон помер, Лейба нет, Мойше бьется здесь с немцами, а Лейзер там где-то; може жив, може помер... Ой, какое паскудство эта война... И скажите мне, пожалуйста, -- вдруг сказал он, -- почему когда у меня четыре сына, и я сам завсем слабый, почему мне не оставили хотя бы одного, а всех взяли на война, и все бьются, а мне говорят: паршивый жид! Ну, разве так можно?

Борисов смущенно опустил голову.

– - Потому что нет на земле правды, -- дрогнувшим голосом сказала Лия.

Борисов промолчал.

– - Ой, Лия, Лия, -- воскликнул жалобным голосом Струнка, -- и я тебе говорю -- уезжай пожалуйста, не оставайся со мной, утешь свою мамеле. Что будет, если ты тоже будешь здесь пропадать?.. А я потом поеду за вами, и кончится война и мы придем опять сюда. Уезжай, Лия...

– - Нет, нет, тателе, не проси меня об этом, -- ответила Лия.

В её голосе послышалась нежность любящей дочери и твердость решительной девушки. Струнка закачал головою и сказал:

– - О, беда, беда! А что вы думаете, война скоро кончится?

– - Разве я могу сказать, -- ответил Борисов.
– - Мы здесь только сражаемся и ничего не знаем.

– - Ох, -- вздохнул Струнка, -- теперь, говорят, нас всех будут выселять оттуда, где война. Ну, и чтой то будет, скажите на милость?
– - воскликнул он и взмахнул руками.

– - Все погибнем, -- сказала Лия глухим голосом.

– - Ну, ну, -- ободряющим тоном сказал Борисов.
– - Зачем так мрачно; напротив, когда кончится эта проклятая война, всем будет хорошо. Все люди будут братья; поверьте, не будет ни поляков, ни евреев, ни татарина, все станем одно. Да и теперь у всех один враг. Значит, мы все друзья и братья.

– - Да, это вы говорите сейчас, -- проговорила Лия, поднимая голову и смотря на Борисова горящими глазами.
– - Но когда все кончится, тогда вы заговорите совсем другое. Мы это знаем, испытали, -- и она горько усмехнулась.

Борисов не нашелся что ответить, покачал головой и сказал с слабой улыбкой:

– - Какая вы, Лия, горячая. Сразу вспыхнули, как порох.

– - Есть от чего, -- сказала Лия и вдруг замолчала, опять завернувшись в платок и прислонясь к стене.

– - Ну, хозяин, -- проговорил Борисов.
– - Если вы мне покажете какой-нибудь угол, я лягу. Я очень устал.

– - Ну, и зачем угол, -- сказал Струнка, вскакивая со стула, -- вы будете ложиться на нашу постель, вот и будет хорошо.

– - Но как же... кто у вас всегда здесь лежит?

– - Всегда спит Лия, ну, а теперь она пойдёт в комнату и будет там, а вы здесь...

– - Мне неловко.

– - Пожалуйста, -- сказала Лия, вставая.
– - Там тоже стоит

постель.

И, сказав это, она кивнула головой и вышла.

– - Покойной ночи, -- успел сказать Борисов уходящей Лии.
– - А вы где же ляжете?

– - Я?.. ну, и что такое я?.. Я вот буду ложиться тут и будет очень хорошо, -- и Струнка торопливо положил на скамейку подушку, взял свое теплое пальто и тоже кинул его на скамью.

Борисову не раз приходилось в походной жизни стеснять хозяев, и он, сбросив с себя сапоги, снял ременный пояс и, прикрыв подушку носовым платком, лег на еврейскую постель. Едва он лег, как тотчас все закружилось вокруг него, и он сразу погрузился в тяжелый, крепкий сон.

Была глухая полночь, когда Борисов проснулся и вскочил с постели. Он с содроганием почувствовал на своём лице отвратительных насекомых, резкий запах их поразил его обоняние, а зуд в теле показывал, что они не теряли своего времени. Он чиркнул спичку, осветил подушку, с омерзением отошел от кровати и сел на стуле подле стола.

– - Ну, и что таково?
– - спросил вдруг проснувшийся Струнка.

– - Не спится, -- ответил Борисов.

– - Я понимаю, -- сказал Струнка.
– - От них мы никогда не можем избавляться; надо прямо сжигать весь дом.

Борисов ничего не ответил. Струнка поворочался на скамейке, и скоро в темноте раздалось его легкое похрапывание. Борисов вытянул ноги, положил голову на сложенный руки и стал дремать. Совершенная тьма окружала его. За окном поднялась снова непогода, гудел ветер, и в стекла ударял мокрый снег. Борисов дремал и в полудреме ему представлялась Лия с бледным лицом и прекрасными глазами. Он слушал её прерывающийся голос, любовался ею и жалел ее. Потом ему слышались отдаленные звуки выстрелов, трескотня пулемета, жалобные крики Струнки: "Вот у меня четыре сына, и всех их взяли. Двое, может быть, живы, а один убит наверное".
– - "Кончится война, и будет общий мир, все будут братья и все будут счастливы", -- говорил кому-то Борисов и проснулся.

Тьма поредела, и бледные сумерки пробивались сквозь маленькие окна. Струнка поднялся и тер руками заспанное лицо.

– - И вы тут и спали?
– - спросил он Борисова.

– - Да, здесь отлично, -- ответил Борисов, с трудом поднимая отяжелевшую голову и выпрямляясь на стуле.
– - Где бы ополоснуть лицо?
– - спросил он.

– - Сейчас!
– - Струнка засуетился.
– - Идите, пожалуйста, сюда.

Борисов прошел за ним в сени и над грязной лоханкой стал умываться из ковша, в который Струнка зачерпнул воды. Он освежил лицо, вытерся носовым платком и вернулся в комнату.

– - А где ваша дочь?

– - Ну, она себе спит... Молодая, -- ответил Струнка.

Лицо его осветилось улыбкой.

– - Вы бы ее все-таки отослали к матери, -- сказал Борисов.

Струнка только поднял плечи.

– - Что я сделаю? Я ей говорю, а она свое: "я от тебя не уеду". Ну, потом мы с нею вернемся вместе. Как только Мойше куда-нибудь пошлют, так мы и уйдем.

– - Ну, -- сказал Борисов, закуривая папиросу.
– - Теперь, может быть, вы мне укажете дорогу?

– - Ну, и пожалуйста, с полным удовольствием, -- сказал Струнка.
– - Может быть, вы хотите выпить чаю?

– - Нет, -- ответил Борисов, -- Надо торопиться, я должен был быть там вчера вечером. Пойдемте, если вам не трудно.

– - Почему трудно... Сделайте ваше одолжение.

Он тотчас стал надевать пальто. Борисов надел шинель, опоясался и, осторожно положив на стол два рубля, сказал Струнке:

– - Ну, я готов, пойдемте.

Он подошел к двери, сунул в нее голову и нежным, ласковым голосом сказал:

– - Лия, я пойду проводить господина офицера; ты запри дверь; через два-три часа я буду дома; ты приготовь что-нибудь кушать... У тебя есть гроши?