Лиюшка
Шрифт:
— Да ты бы варенье сварила, непутеха! Что ты нас кормишь? — журила добродушно Груня.
— А-а, — отмахивалась Наташка, — варенье в магазине есть.
Спускаясь со второго этажа, Лия неожиданно столкнулась с Мишкой. Мишка вылетел из своей раздевалки с песней:
— «Ты жива еще, моя старушка», — и, театрально обняв Лию, сказал: — «Жив и я, привет тебе, привет!..».
— У-у, дурной! Чуть не сшиб, — сказала Лия, теряя голос и кротко опуская глаза.
— Как живешь, Рыжая? —
— Ну вот еще! — запоздало возмутилась Лия, растирая щеку. — Хоть бы побрился…
— Это я хочу сохранить свою первобытность.
— А кому это надо?
— Мне. Ну, пока, Рыжая!
И пошел, догоняя женщин, высокий, сутулый, с отчаянной веселинкой в глазах.
— А ну, рыжие! Которая из вас полюбит меня? С ног до головы осыплю золотыми стружками.
Полез обниматься.
— Сгинь! — отмахнулась тетка Лена.
— Иди-и сюда, моя хорошая! — позвала Наташка. — Я те врежу!
— Мишка, оженю я тебя, шелопута! Ой, намыкаешься! — пообещала Груня.
— Ожени, теть Грунь! — взмолился Мишка. — Ввек не забуду. Сам-то я никак не насмелюсь. Ожени, а?
Лия шла сзади. Прислушивалась и томилась сердцем, с ужасом думая о том, что Мишка и впрямь возьмет да и женится. Что тогда с ней будет? «Вот дуреха! — укорила себя Лия. — Да неужели на нем свет белый клином сошелся?»
И она представила, как станет жить дальше с матерью, ругаться с ней каждый день, и совсем уже тогда нечего ждать и не о ком думать, мечтать, и не во что верить.
А он, паразит, идет себе, похохатывает. И не знает, что Лия уже устала думать о нем. Ой, Мишка, Мишка!
Она вспомнила, как недавно шла с семинара профгрупоргов мимо пивного бара и две женщины честили принародно своих мужей: «И пьяницы-то, и забулдыги, и лодыри…»
А старенькая, седая женщина, из прохожих, подошла да и говорит:
— Бросьте, вы, бабы, мужика русского позорить! Приведись завтра беда — воевать пойдут. Вы же и заголосите…
Очередь за пивом утихла, а она прошла, пронесла мимо пьяных и спорящих свое незабытое горе.
— Миша! — насмелившись, тихо позвала Лия. — Миша!
Мишка хохотал. Не слышал.
Она вдруг догнала его, тихонько дернула за рукав:
— Подожди, Миша… Слушай, что скажу…
— Что? — Мишка тревожно смотрит на нее, хотя губы еще смеются и постепенно гаснут.
— Я, может, замуж выхожу — вот что. У него мотоцикл есть, вчера весь день катались… — говорит она и краснеет, понимая, что говорит что-то несуразное, странное… Сердце падает, ноги не слушаются, и ей хочется сейчас одного — убежать.
— Ты, Рыжая, не дури! Идем поговорим, — сказал он серьезно.
Мишка увел ее за свою плотницкую.
А женщины прошли дальше, на печь мартеновскую. Сделали вид, что ничего не заметили.
— Дела-а… Значит, замуж выходишь? Кто он? — спросил Мишка, закуривая.
— Он высокий. Очень добрый и ласковый. А глаза у него серые и веселые… Он мне сказал, что я красивая… — еле выговорила Лия, облизывая пересохшие губы.
— И только-то? — Мишка захохотал и тотчас посерьезнел. — Я те покажу — кра-асивая!.. И чтоб у меня никаких красавчиков! Ясно?.. Ой, Рыжая, уморила! — схватился за живот.
— А ты не смейся! — обиделась Лия. — Тридцать лет уж — а все хаханьки…
— Ладно, Рыжая, не сердись. Дай я тебя поцелую?
Мишка обхватил Лию. И она увидела перед своими глазами его серые, косящие.
— Мишка, Мишка, ошалел! Люди ведь!
— А, что теперь люди!
— Вам, бесстыжие, ночей мало! — закричал машинист тепловоза.
— Кыш! — сказал Мишка. — Спрячься! — И лицо его было доброе, удивленное. Встал: — Ну, дела-а, Рыжая! Ать, два, пошли на печь! После работы подождешь. Пойдем вместе…
Когда женщины пришли в мартеновский цех на седьмую печь, поддоны со сводовым кирпичом уже стояли у пультуправления. И мастер, худенький, в очках, по прозвищу «Конкретно», ждал их, сам направляя трап. Был он молод и работал всего месяц.
— Товарищи женщины! — сказал он. — Конкретно: кирпич выгружать вот на это пустое место, вручную. После, как появится возможность, будет поставлен транспортер для подачи этого кирпича сразу на свод. Конкретно, будут даны указания. Думаю, товарищ Шишкина понимает задание? — посмотрел он на Лию и убежал.
— Шишкиной указания понятны, — засмеялась Лия. — Ну, что, девочки, начнем?
Начали выгружать.
Лия брала сразу три кирпича и чувствовала, как напрягался живот и наливались силой руки, несла их у живота на вытянутых руках, через рабочую площадку, лавируя между поддонами, кружалами, штабелями, несла под кессон соседней печи. Наклонялась, выпускала кирпичи. В животе что-то опускалось, слабли руки. Шла обратно. Туда-сюда, молча, друг за другом.
То и дело сигналил крановщик. А печь, пышущую жаром, только еще ломали, и пыльный воздух, пробитый тонкими лучами света из фонарных окон, дрожал, колебался над сводом, на котором копошились каменщики и монтажники.
От жары и копоти стало невмоготу дышать. Сняли суконные куртки. Надели брезентовые фартуки. Потом кто-то сказал, что внизу, под рабочей площадкой, холодная газировка. Побежали вниз. Газировка ломила холодом зубы. Хотелось уже есть, а до обеда еще добрых часа три. Снова таскали кирпичи.