Лодка и Я (сборник)
Шрифт:
Они отправились обратно в отель и встретили в коридоре Верити, которая тотчас спросила:
— Хорошо получилось?
— Очень хорошо! — ответила Мари.
— И вы правда хотите завтра уехать в Тусон?
— Да!
— Тусон — ужасный город, уж поверьте мне, там и снимать-то нечего. — Верити резко повернулась и, продолжая убирать коридор, крикнула через плечо: — Увидимся вечером у Анни!
В баре Анни все было как обычно, прежние посетители были здесь, и все поздоровались с небрежной любезностью, все получили, как
— Все как обычно, — сказала Мари и улыбнулась Верити.
Но у Верити не было желания болтать. Человек с пластмассовыми собачками тоже был там; зеленая, розовая и желтая бежали наперегонки по стойке.
— Возьмите их с собой, — сказал он. — Порой, когда время тянется, можно держать пари, кто добежит быстрее.
На обратно пути Верити сказала:
— Я забыла спросить Анни, не заболел ли Джон ангиной. Когда отходит автобус?
— В восемь часов!
Когда они подошли к отелю, мимо с громким воем промчалась по пустынным улицам пожарная машина. Ночь была ветреная, но очень теплая.
Верити спросила:
— Попрощаемся сразу, так, чтобы дело было сделано?
— Так мы и поступим, — ответила Юнна.
В номере Юнна включила магнитофон.
— Послушай-ка это, — сказала она. — Думаю, будет интересно.
Звуки джукбокса сквозь бурное кипение людской болтовни, ясный голос Анни, удары кия, звон кассового аппарата — пауза, и их шаги по улице, а в конце — вой пожарной машины и тишина.
— Почему ты плачешь? — спросила Юнна.
— Сама толком не знаю. Быть может, это — пожарная машина…
Юнна сказала:
— Мы пошлем Верити красивую открытку из Тусона с видом города. И еще одну — Анни.
— Красивых открыток с видом Тусона нет! Там ужасно!
— Мы можем еще ненадолго остаться здесь!
— Нет! — ответила Мари. — Повторов не надо. То был бы ошибочный конец.
— Ну ладно, писательница! — сказала Юнна и отсчитала нужное число витаминов на завтра в две маленькие рюмки.
Фейерверк
— Очки? — спросила Юнна, не отрывая глаз от своей работы. Немного погодя она сказала: — Ты посмотрела во всех карманах? В последний раз они были в ванной.
Мари ничего не ответила. Ее шаги слышались от мастерской до библиотеки и снова обратно, в спальню, в прихожую.
— Скажи, что ты ищешь.
— Чепуха! Кое-какие бумаги! Письмо! Это не важно.
Юнна поднялась, она пошла в библиотеку и посмотрела под столом. Там было много исписанных листов на светло-голубой бумаге.
— Она пишет на обеих сторонах листа и не нумерует их, — объяснила Мари. — У тебя нет времени немного поговорить?
— Нет! — дружелюбно ответила Юнна.
Мари собрала бумаги.
— Ну, что она хочет, — продолжила Юнна, — итак, вкратце…
— Она хочет знать, в чем смысл жизни, —
Юнна села и стала ждать.
— Она полагает, что я обладаю жизненным опытом, тем самым, который необходим, когда ты стар. Что я должна сказать?
— Ну а сколько лет ей самой, этой женщине?
— Она не старая. Едва пятьдесят…
— Бедная Мари! Скажи, что не знаешь.
— Не могу. И не могу даже сказать, что ее работа — это самое важное, ведь она не любит свое дело.
— Как ее зовут?
— Линнея.
— А как у этой женщины с любовью?…
— Никак! Она одна-одинешенька, никто ее не любит.
— И никого, о ком она заботится и до кого ей есть дело?
— Этого — не знаю!
— Она читает? Интересуется тем, что происходит в мире?
— Не думаю. Теперь ты спросишь, если ли у нее какое-нибудь хобби, но его нет, и она не религиозна.
— Это, — промолвила Юнна, — повторяется снова и снова. Попытайся раз и навсегда написать, в чем смысл жизни, и сделай фотокопию с рукописи, тогда ты сможешь использовать ее в следующий раз. Мне жаль, но, пожалуй, дело обстоит так, что тебе придется самостоятельно справиться с твоей Линнеей.
— Блестяще! — воскликнула Мари. — Большое спасибо, это так замечательно — махнуть рукой на смысл жизни, раз не нужно отчитываться по этому поводу, и не получать обременительных писем от людей, которых никогда в глаза не видел и с которыми, конечно, никогда не нужно будет встречаться, а если появится кто-то другой, кто пишет благодарственные письма и соболезнования, а также учтивые отказы от всего, что неприятно, я воскликну: ха-ха!
Юнна стояла спиной к окну и смотрела; она сказала:
— Разумеется! Да, да! Подойди сюда на минуточку; гавань очень красива в тумане.
Гавань и вправду была красива. Черные трещины пересекали лед вплоть до самых отдаленных набережных, где пришвартовывались большие лодки, едва различимые в тумане.
— Ей ужасно одиноко, — сказала Мари. — Юнна, попробуй все же помочь мне — можно ли написать ей, что смысл — в том, чтобы переживать совершенно простые вещи…
— Ты полагаешь?
— Ну да, например, когда снова наступит весна? Или просто накупить красивых фруктов и разложить их в вазе… Или бурная, великолепная гроза совсем близко…
— Не думаю, что твоя Линнея любит грозу, — изрекла Юнна.
И в тот же миг далеко-далеко в гавани обрушился беззвучный блестящий поток фейерверка. Зимнее небо разверзлось, озаренное быстрыми, следующими одна за другой, вспышками молний. Несколько секунд покоились они во всей своей красе, чтобы затем медленно опуститься, и тотчас же за ними следом появились новые распустившиеся розы самых разных цветов. Вспышки, приглушенные туманом, но, быть может, именно поэтому еще более таинственные, возникали раз за разом во всем своем безудержном великолепии.