Лодка и Я (сборник)
Шрифт:
Однажды, когда Давид и Эммелина сидели за своим обычным столиком в кафе, он преподнес ей в подарок стеклянный шарик. Если встряхнуть этот шар, то внутри него над маленьким швейцарским домиком с окошками начинала бушевать метель, которая мало-помалу медленно утихала.
— Нравится тебе шар? — спросил он.
Эммелина улыбнулась и дотронулась до его руки.
Жест был дружеский, но напоминал то восторженное снисхождение, которое вызывает простодушный дар ребенка.
Все остальное время ужина Давид промолчал, а она не спросила,
Внезапно он разразился:
— Тебе ни до чего нет дела!..
Эммелина внимательно посмотрела на него, она выжидала.
Он продолжал:
— Эммелина, что ты думаешь делать со своей жизнью, со своей единственной жизнью? Ты ведь не можешь лишь расточать время!
— Но мне хорошо! — сказала Эммелина.
— Конечно же! Цветок, который пытается расти в подвале! Неужели нет ничего, что тронуло бы тебя всерьез, ничего, что тебе хотелось бы делать? Делать что-то, быть может, собственными руками? Найти идею, которая важнее и значительнее, нежели ты сама? Понимаешь?
— Да! — ответила Эммелина.
— Послушай меня! Вот если ты сейчас получила бы возможность исполнить одно-единственное желание, как в сказке, ну ты знаешь… загадать что угодно, но только один-единственный раз, что бы ты себе пожелала? Петь лучше всех, или узнать все что можно о звездах, или о том, как делают часы, строят пароходы, да что угодно!
— Не знаю, — ответила Эммелина. — А ты, ты сам?
— Вставай, пойдем! — резко произнес Давид. — Здесь нечем дышать.
Они пошли по улице, мимо мастерской Кнута, уже закрытой, и направились дальше в парк. Моросил мелкий дождик. Пока они шли под деревьями, Давид начал говорить о тех муках, что приносит ему работа он выплеснул наружу все свои несчастья, но говорил о себе в третьем лице. Когда он замолчал, Эммелина сказала:
— Жаль его. Но если он слишком слаб для того, чтобы жить, ему, быть может, было бы лучше умереть.
И тогда Давид испугался.
Однажды вечером, когда Давид с Эммелиной были дома у Инес, случилась одна неприятность. После ужина Инес заговорила о своем новом вечернем платье.
— Подождите немного, — сказала она, — я надену его. А вы будьте абсолютно откровенны!
Все стали ждать, и наконец Инес вошла.
Эммелина сказала о платье:
— Оно очень красивое. — И добавила, словно сделав короткую заметку на полях: — Но тебе оно не идет.
Потом, уже на улице, Давид заметил, что ее последние слова были, пожалуй, совершенно неуместны.
— Не могла бы ты немного солгать, чтобы сделать человеку приятное?
— Конечно могла. Но пока еще нет…
— Не понимаю тебя, — сказал Давид. — Я только знаю, что ты могла бы попытаться быть учтивой с моими друзьями.
Не лучше вышла история и с Ингер. У нее в большой клетке жили канарейки, и за одной из них, общипанной и жалкой, гонялись по всей клетке другие птицы, и Ингер спросила:
— Что мне делать с этой маленькой бедняжкой?
— Убить ее, — посоветовала Эммелина.
—
— Никогда они не отрастут, — сказала Эммелина.
Отворив клетку, она быстро поймала птичку и свернула тоненькую шейку… И та осталась лежать в своем неприкрытом убожестве.
— Спасибо, — неуверенно сказала Ингер.
Она отодвинулась, всего на один маленький шажок, но Давид это заметил и тут же увидел глаза Ингер… Он сказал:
— По-моему, нам пора домой.
Однажды Давид, взяв с собой Эммелину к Кнуту, предупредил ее:
— Эммелина, запомни, Кнут — мой друг.
Они вошли в мастерскую, и Кнут стал показывать ей машины, которые он любил больше всего. Давида удивило, что она задает такие профессиональные вопросы, пожалуй, она неплохо разбиралась в автомобилях. Кнут был воодушевлен. Он объяснял своей гостье все тончайшие нюансы, например, о катализаторах, и она, казалось, абсолютно все понимала.
На обратном пути Давид спросил:
— Но ты ведь не водишь машину?
— Откуда ты знаешь?
— Или ты снова врешь?
И прежде чем она успела ответить, он сказал:
— Ладно, оставим это. Кнуту ты понравилась.
Снег уже растаял, в небе появились голубые просветы, воздух был мягкий. Давид подумал: «Возьму-ка я автомобиль на фирме и поеду куда-нибудь за город с Эммелиной. Ей это необходимо. Возьмем с собой еду и целый день проведем на воздухе».
Но Эммелина сказала, что в конце недели она занята. Давид не спросил чем, но был обескуражен и даже чуточку оскорблен. Всякий раз, когда он звонил, она была дома и никогда никуда не торопилась, всегда была дома, как сама надежность, как некая опора, на которую можно положиться.
Дома для престарелых, эти большие, стоящие особняком здания за чертой города, очень похожие друг на друга, автобусы редко останавливаются здесь, они лишь чуточку замедляют ход и едут дальше…
В регистратуре Эммелину сразу же узнала одна из сиделок, она остановилась в коридоре и сказала своей подружке:
— Она снова здесь, вот увидишь, скоро у нас кто-нибудь умрет. В тот раз это было в двадцать пятой палате. Погляди, куда она пойдет.
— Я в это не верю. Она просто обыкновенная медсестра, у которой много свободного времени.
— Нет, нет, она всегда знает, когда кто-нибудь из них сыграет в ящик. Они боятся ее?
— Совершенно не боятся. Правду говоря, они становятся даже спокойнее. Не будь наивной, одна из них думает, что она царица Савская, а другой, что он — Наполеон. Так что почему бы не внушить себе, что ты — маленькая помощница Смерти.
И они снова разошлись по своим делам.
— Твоя милая подружка, — спросила Инес, — кого она, собственно говоря, из себя изображает? Играет в таинственность? В малютку, говорящую только правду? Честно, Давид, что-то мне в ней не нравится, но не знаю, что именно.