Лодка и Я (сборник)
Шрифт:
Тапса и я кружились в безумном вихре венского вальса так, что никому другому места не оставалось, а потом он купил мне розу. Когда мы вернулись к столу, Ева вскочила и сказала, что теперь она хочет танцевать хамбо [117] . Но это трудный танец, и никто из нас танцевать его не умел.
Мэнтюнен весь день был очень молчалив. Когда мы танцевали, его лицо стало совсем красным, и он задрожал. Я, собственно, никогда не думала особенно много о Мэнтюнене, но когда он задрожал, это передалось мне словно зараза и всю меня будто наэлектризовали. Это было очень приятное чувство, которого я никогда раньше не испытывала.
117
Народный шведский танец.
Мы вывалились в холодную синюю ночь, и Виртанен, Мэнтюнен и я пошли, распевая, через весь город, потом мы оказались в парке Кеспериа, который, темный и густой, спал около залива Тёлёвикен. Весь залив был как одно светло-красное водное зеркало до самого Сёрнеса; мы швырнули наши плащи и пальто в какие-то заросли и нырнули под деревья. Я поднялась в гору, птички уже начали чирикать то здесь то там, и слабый красный рассвет проснулся на востоке. Я радовалась до боли и протянула руки прямо вверх, позволив ногам танцевать, как они хотели, и тогда я услышала топот шагов вверх по склону, это был Олли Мэнтюнен, который пришел за мной. И я начала смеяться, потому что он был точь-в-точь как одна из папиных скульптур — очень молодой лось. Мы гонялись друг за другом вперед и назад, назад и вперед и очень веселились, а когда я позволила ему поймать меня, то вскрикнула так громко, что и на небе услыхали.
Но он собирался лишь что-то объяснить, поэтому я побежала своей дорогой. Разговоры мне были в тот момент не интересны; хотя в какое-то мгновение я подумала о том, что он мог прийти в отчаяние.
Я нашла свой плащ. Иммануэль заснул в куче увядших листьев, а Виртанен ушел домой. Я брела очень медленно по городу с плащом на руке. Начало немного поддувать, прохладный утренний ветерок! Город был абсолютно пуст.
Я подумала о том, что смешно, когда говорят: «Так трудно быть счастливым».
Беседа с Самуэлем
Мы сидели в ресторане, и мне было трудно расслышать, что сказал Самуэль. Большой четырехугольный громкоговоритель звучал во всю силу, было полно народу, и у меня разболелась голова от табачного дыма и музыки. Все время я пристально смотрела на Самуэля и напряженно пыталась понять его.
У него был такой низкий голос, не похожий на другие голоса, что хотелось верить сразу же и слепо всему, что он говорит.
Вот что сообщил Самуэль, желая показать, что он честен и хотел бы передать мне частицу себя самого:
— Медитация, — сказал он, — самое главное в настоящее время. Ты медитируешь, то есть размышляешь, в большинстве случаев бессознательно. Твой взгляд, например, падает на эту салфетку, в тот же момент ты видишь машину, которая ее выкроила, бумажную массу, из которой она сделана, и так да-лее, до тех пор пока не дойдешь до дерева, которое и является подлинной первопричиной.
Я посмотрела на салфетку, но она не поведала мне ничего особенного, и я почувствовала себя огорченной.
— Анализирование — это совсем другое, — продолжал Самуэль, — оно проникает в прошедшее, в то, что было, анатомирует и определяет, делит на части и объясняет.
Я не очень поняла, куда он клонит, но главное заключалось в том, что он честно пытался дать мне что-то вместо той самой жизни, которая зовется любовью.
— Синтетическое мышление, — продолжал Самуэль, — должно было бы стать доказательством существования Бога, если провести мысль дальше по правильному пути. Но не Бога, воображаемого в виде разума, а, например, как линии, силы, геометрической фигуры. Великая милость для того, кто много грешил, заключается в том, что только природа, сила жизни — понимай как хочешь — прощает или наказывает, словно хорошая мать, с каждым разом все строже и строже. Это предупреждения, — понимаешь? — а если мы продолжаем поступать неправильно, то наказание будет все хуже и хуже.
Самуэль посмотрел на меня, нахмурив брови, и повторил: «Все хуже и хуже».
Я немного подождала, но он продолжат смотреть на меня, тогда я осторожно спросила: «Ты имеешь в виду нас?»
— Я не имею в виду никого лично, — нетерпеливо ответил Самуэль, — я стараюсь видеть вообще в целом, глобально!
Стало совсем тихо.
Он свернул салфетку на самые мелкие, какие только мог, части, и в заключение добавил:
— Ну вот. Конечно, это можно применить и к нам. В самом деле, мы служим очень хорошим примером. Если тебе так хочется…
Он наклонился через стол и снова заинтересовался своей темой. Он объяснил:
— Все произошло следующим образом: понимаешь ли, сначала ты мне понравилась как женщина, потом все изменилось, я почувствовал себя с тобой как дома, спокойно и уютно. Раньше я этого ни в ком не находил. Тогда я полюбил тебя.
Я кивнула. Было так ужасно приятно, что мы отошли от этого синтетического мышления.
— Но теперь, — продолжал Самуэль, — я не чувствую никакой страсти вообще. Я приблизился к тебе духовно. И хотел бы сохранить твою дружбу как своего рода наивысшую сверхдружбу, понимаешь?
— Это одно и то же… — начала было я.
— Подожди, — оборвал меня Самуэль, — теперь мы подошли к самому важному, к предупреждению. То, что случилось прошлой весной, стало предупреждением: мы должны возвыситься и достичь духовной общности.
— Что ты имеешь в виду, говоря «прошлой весной»? — спросила я.
Самуэль сделал неопределенный жест, он сказал:
— Но ты, конечно, знаешь. Это тот раз, когда ты так расстроилась из-за того, что ничего не получилось. Понимаешь, это была Божья воля, это случилось потому, что Он показал нам, что не это имел в виду. Нас будут предупреждать еще много раз. Но теперь, когда мы заметили Его намерения, требования к нам станут еще больше. Эти предупреждения будет труднее понять. Но мы, наверное, справимся.