Лодка
Шрифт:
В моем мозгу мелькают сцены из фильмов: автомобиль с пойманными в нем пассажирами падает в реку. Лица, искаженные муками агонии, за решетками тюрьмы, охваченной пожаром. Театральный проход, забитый толпой, охваченной паникой. У меня сводит кишки; я встаю враскоряку и стараюсь сконцентрировать внимание на каплях конденсата, повисших вдоль нижнего края отливающего серебром контейнера с углекислым калием, помещенного за унитазом.
Я стараюсь сохранять спокойстивие и нарочито медленно одеваю штаны. Но потом мои руки, которые качают сливную воду, очищающую
Был ли это приступ ужаса? Простой, заурядный страх или клаустрофобия? Когда же я испытывал настоящий ужас? В бомбоубежище? Вряд ли. В конце концов, тогда единственным опасением было, что из-под земли нас достанет случайное попадение. Лишь в Бресте, когда неожиданно появились бомбардировщики, я бежал, как заяц. Пожалуй, со стороны я представлял собой занятное зрелище.
Или в Дьеппе, на минном тральщике? Эти невероятно быстрые приливы и отливы. Мы уже выудили одну мину; когда внезапно взвыла сирена, пирс возвышался над нами подобно стене четырехэтажного дома, а мы лежали на дне грязной лужи, оставшейся на месте портовой гавани, и вокруг начали сыпаться бомбы, и негде было укрыться.
Но все это не идет ни в какое сравнение с тем ужасом, который я испытывал по воскресеньям в бесконечно длинных гулких коридорах школы-пансиона, когда большинство учеников разъезжалось по домам, и в здании почти никого не оставалось. За мной гнались преследователи с ножами в руках, их скрюченные пальцы тянулись сзади к моему шее, желая поймать меня. По пустым коридорам вслед за мной грохотали их шаги. За мной гнался ужас — непрестанная жуть. Школьный кошмар — посреди ночи я просыпаюсь, мои бедра слиплись от пота, кажется, будто истекаешь кровью. Света нет. И я лежу, оцепенев от ужаса, скованный страхом, что буду тотчас убит, стоит мне лишь пошевельнуться.
X. Гибралтар
Смена вахты. Много толкотни и пихания, потому что люди из второй смены все еще стоят на посту управления, а начинают подходить уже из третьей. Берлинец никак не возьмет в толк, почему мы еще не нырнули:
— Со Стариком так всегда: либо все, либо ничего. Никаких половинчатых мер!
Напряженная обстановка развязала им языки. Трое или четверо говорят одновременно:
— Парни, а ведь здорово придумано!
— Действительно получилось!
— Все точно, как в аптеке!
— Мы прорвались.
Зейтлер проводит своей расческой по волосам.
— Правильно делаешь, что прихорашиваешься, — обращается к нему Берлинец. — Говорят, среди Томми полно извращенцев.
Зейтлер не удостаивает его ответом.
Турбо негромко напевает что-то себе под нос.
Я стою под люком, зюйдвестка застегнута под самый подбородок, правую руку кладу на перекладину трапа, смотрю вверх:
— Разрешите подняться на мостик?
Внезапно командир кричит:
— ТРЕВОГА!
По трапу сверху соскальзывает штурман. Его флотские сапоги с грохотом впечатываются в палубу рядом со мной. Сверху доносится
Командир — куда подевался командир?
Только я собрался открыть рот, как мои колени подгибаются от ужасающего взрыва. Боже, мои барабанные перепонки! Я спотыкаюсь о рундук с картами. Кто-то орет:
— Командир! Командир!
Чей-то еще голос:
— В нас попали! Артиллерийский снаряд!
На нас обрушивается тяжелый каскад воды. Гаснет свет. Уши заложены. Охватывает страх.
Лодка уже начинает крениться. И тут промеж нас тяжелым мешком сваливается командир. Стеная от боли, он может вымолвить лишь:
— Попадание, прямо рядом с боевой рубкой!
В луче фонарика я вижу, как он выгибается назад, прижав руки к почкам.
— Орудия нет!
— Меня едва не снесло!
В темноте той половины центрального поста, что ближе к корме, кто-то пронзительно, по-женски, визжит.
— Это был самолет — целенаправленная атака, — выдыхает командир.
Я чувствую, как лодка стремительно погружается. Самолет? Штурмовик? Посреди ночи? Не артиллерийский снаряд, а самолет — невероятно!
Зажигается аварийное освещение.
— Продуть цистерны! — орет командир. — Продуть все до единой!
И затем добавляет резким, словно удар бича, голосом:
— Немедленное всплытие! Приготовить спасательное снаряжение!
У меня перехватывает дыхание. В полутемном проеме кормового люка виднеются два или три перепуганных лица. Все замирают на месте.
Командир стонет, тяжело дыша.
В тот же час появилась рука, и написала на стене царского дворца… [101] Самолет — не может этого быть!
101
Реминесценция из Ветхого завета
Нос лодки наклонился? Слишком наклонился? Орудия нет! Куда могло подеваться орудие?
— Попадание рядом с рубкой, — как заклинание, повторяет Старик, а затем громче. — Какие повреждения? Боже всемогущий! Когда мне, наконец, доложат о повреждениях?
В ответ с кормы раздается хор голосов:
— Течь в дизельном отделении! — Течь в электромоторном отделении!…
Жуткое слово «течь», наполовину заглушаемое свистом сжатого воздуха, устремившегося в цистерны, не то четыре, не то пять раз прорывается сквозь гвалт криков.
Наконец стрелка глубиномера останавливается, сильно дрожит в напряжении и затем медленно начинает двигаться вспять. Мы поднимаемся.
Теперь командир стоит под боевой рубкой:
— Давайте, шеф! Немедленно всплываем! Без перископного обзора! Я поднимусь на мостик один. Держите все наготове!
Меня до костей пробирает ледяной ужас. При мне нет моего аварийного комплекта. Я, пошатываясь, добираюсь до люка, ведущего на корму, протискиваюсь меж двух людей, которые и не думают посторониться, затем мои руки дотягиваются до изножья койки и хватают снаряжение.