Лодка
Шрифт:
Большие корабли, по меньшей мере, предоставляют глазам большее разнообразие цветов. Надписи на трубах, белые вентиляционные короба, красные пометки. Но у нас все серое. Ни одного цветного мазка на всем корабле — сплошной серый цвет, да к тому же везде одного оттенка. Да и мы сами замечательно сливаемся с нашим фоном: наша кожа постепенно становится такого же бледного, болезненно-серого цвета. Не видно ярко-розовых щек, которые обычно присутствуют на детских рисунках. Даже боцман, щеки которого во время нашего выхода в море, я это точно помню, были цвета спелого яблока, теперь
— Смотри глазами, а не задницей!
Каждому из нас требуется помощь психиатра. Он смог бы вытряхнуть из первого вахтенного офицера его вычурное жеманство — эту привычку морщить нос, и его такую всепонимающую, такую заботливую улыбку. Правда, думаю, врачу пришлось бы прилично повозиться с ним.
У второго вахтенного другая проблема — со смехом. Можно оставить черты лица — детское личико все еще неплохо выглядит. А вот к шефу, и без того нервному, постоянно находящемуся в напряженном состоянии, придется применить интенсивный курс лечения — у него постоянный тик во внешнем углу левого глаза, он кривит рот, у него привычка втягивать щеки, он поджимает губы без всякой видимой причины, да к тому же издерганность — он вздрагивает при малейшем звуке. Шефу можно было бы трансплантировать хотя бы маленькую часть толстой шкуры второго инженера. Да и тому это пошло бы только на пользу — ему не помешало бы стать немного более чутким.
Еще у Старика существует привычка постоянно издавать какие-то звуки: с шумом скрести свою бороду, сосать трубку, так булькать при питье из чашки, что, судя по звукам, можно подумать, будто сало жарится на медленном огне, шмыгать носом. Иногда он с шипением процеживает слюну сквозь зубы.
Йоганн все больше становится похож на Иисуса Христа. Когда он отбрасывает назад пряди соломенно-желтых волос с высокого лба, для полного сходства со Спасом Нерукотворным ему надо только опустить взгляд долу.
Прапорщик Ульманн серьезно беспокоит меня. Сначала мне казалось, что он полон энергии. Теперь у меня нет такого ощущения. Несколько раз я видел его, свернувшегося в унынии на койке.
По радио мы узнали о том, что лодка Мейнига потопила рефрижератор водоизмещением в девять тысяч тонн, шедший без сопровождения.
Я уставился на радиограмму: просто невероятно! Каким образом он умудрился сделать это на своей поврежденной лодке. Сообщение поступило от Мейнига — значит, Хаберманн тоже жив. Этого следовало ожидать: ничто не в силах отправить его так быстро на покой.
— Ему чертовски везет, — говорит Старик. — В наши дни без большой удачи такие вещи не случаются. Если вы не настолько удачливы, чтобы оказаться впереди одной из их посудин и успеть выровнять лодку прежде, чем она окажется прямо перед вашими торпедными аппаратами… Все, что следует без эскорта в наши дни, движется быстро. Можно даже не пытаться преследовать корабль в его кильватере. Быстрый рефрижератор легко уйдет от вашей погони. Я часто пытался догнать подобные корабли, но всякий раз лишь бестолку сжигал
Тридцать третий день в море. Если верить календарю, сегодня среда. В восемь утра мы получаем сообщение: «Перехватить в квадрате Густав Фриц конвой, идущий на запад».
Согнувшись над картой, командир скептически интересуется:
— Ну и каким образом?
Пять минут на размышление, и он произносит:
— Не слишком заманчиво, но тем не менее — если немного повезет — мы можем успеть туда — строго к третьему звонку.
Новый курс, повышенная скорость. Больше никаких перемен.
— Самое время отправить немного железа на дно, — замечает второй вахтенный офицер, и тут же конфузится потому, что понимает, насколько самоуверенно прозвучало его заявление, учитывая наше нынешнее раздраженное состояние.
Середина дня. Я поднимаюсь вслед за первым вахтенным офицером, который заступает на дежурство. Застоявшийся воздух тяжел. Успокоившийся океан, освещенный рассеянным светом, покрылся серой кожей, которая лишь изредка в некоторых местах слегка прогибается или вздувается: однообразное зрелище, не способствующее поднятию настроения.
Как бы то ни было, этим вечером, во время вахты второго помощника, появляются цвета. Отдельные приплюснутые облачные гряды, растянувшиеся над горизонтом, начинают светиться, как угли в кузнечном горне. Вскоре небо полностью окрашивается в красный цвет, отбрасывающий потрясающий отблеск на весь океан. Лодка с вибрирующими двигателями скользит сквозь эту мерцающую галлюцинацию. Весь ее корпус сверкает. Нос похож на огромную наковальню. Лица вахтенных озарены кровавым светом. Всю картину можно было бы написать двумя красками — красной и черной — океан, небо, корпус корабля и лица под зюйдвестками.
Четверть часа небо и океан полыхают, затем алый свет в облаках тускнеет, и они сразу же блекнут, становясь зеленовато-желтого серого цвета. Теперь они похожи на груду золы, скрывающую под собой мерцающее сердце маленького костра.
Внезапно в серой стене прямо перед нами вспыхивает пятно: кажется, дуновение мехов вернуло огонь к жизни. Но спустя несколько минут красное великоление опять меркнет. Некоторое время оно еще мерцает подобно отверстию домны, затем окончательно гаснет: солнце опустилось за горизонт.
Высоко над выстроившимися к параду облаками небеса еще удерживают в себе остатки свечения. Лишь очень медленно оно истончается, превращаясь в мерцающие полоски, и на его место приходит шафранно-желтый цвет, который постепенно переходит в зеленоватый, медленно исчезающий за горизонтом. Океан, как зеркало, отражает в себе этот ядовитый цвет. Он замер, лежа в параличе, покрывшись кожей нездорового оттенка.
На мостик поднимается командир и обозревает небо.
— Броско, но не красиво, — критично отзывается он об увиденной картине.