Лодка
Шрифт:
— Позвольте мне открыть вам маленький секрет — вы все тупые свиньи.
На это заявление никто и не думает обижаться.
От волнения я не могу оставаться на одном месте. Вернувшись в каюту младших офицеров, мне не приходится долго прислушиваться, чтобы понять, о чем они говорят на этот раз. Слово имеет Зейтлер:
— Когда я служил на тральщике, у нас на борту был один урод вроде этого.
— Если по какой-то случайности урод, о котором ты рассказываешь, — это я, то ты вполне можешь рассчитывать получить страховку от несчастного случая! — объявляет Френссен. — причем очень быстро.
— Как ты мог принять это на свой счет? Ты ведь у нас просто гений! Кто говорит о тебе?
— Если
Я оглядываю каюту. Радемахер задернул свою занавеску. Зейтлер строит из себя обиженного; очевидно, он передразнивает Френссена, который только и ждет, чтобы с ним заговорили.
Открывается люк на камбуз. Следующий, ведущий в моторный отсек, тоже распахнут. Гул дизелей заглушает все разговоры. «Десятиминутная готовность!» — слышу я чей-то голос. Сутолока, брюзжание, проклятия: вахта машинного отделения готовится заступить на смену. Сейчас, должно быть, 18.00.
69
Созвучно русской поговорке: «На воре шапка горит».
Вновь на мостик. Скоро начнет смеркаться. Темные тучи закрывают серое небо.
Звук от впускных сопел турбонагнетателей, всасывающих воздух по обе стороны от мостика, перекрывает шум дизелей.
— Не хотел бы я оказаться на месте командира этого конвоя, когда на них накинется вся наша стая, — громко заявляет Старик из-под бинокля. — Они еле тащатся! В конце концов, они не могут двигаться быстрее своего самого тихоходного парохода. И никакой возможности маневрирования. Некоторые капитаны просто обречены стать мишенями — а если весь этот выводок еще и будет постоянно совершать предсказуемые повороты по жестко установленной схеме — боже мой! Они все привыкли двигаться только по прямой, и правила предотвращения столкновения судов в открытом море писаны не для них…
Спустя немного времени он продолжает:
— Каждый, кто ходит на этих нефтеналивных танкерах — либо сверхчеловек, либо ненормальный. Неделями тащиться на посудине, до краев наполненной бензином, в ожидании попадания торпед! Нет уж, увольте меня!
Он долго молча вглядывается в бинокль.
— Они сильные парни, — наконец ворчит он. — Я слышал об одном моряке, которого экипаж эсминца выудил из воды в четвертый раз. Он три раза плавал [70] , три раза его спасали, и он пошел в рейс в четвертый раз — это о чем-то говорит. Само собой, им хорошо платят; любовь к Родине плюс солидный банковский чек — наверно, это лучшая почва для выращивания героев.
70
На морском жаргоне времен войны «плавать» означало оказаться в воде после того, как твой корабль пошел на дно.
Затем он сухо добавляет:
— Впрочем, иногда обходятся одним алкоголем.
У нас уже некоторое время поднята рамочная антенна. Теперь мы посылаем приводные радиосигналы для других подлодок в нашем районе. Переставляльщики флажков в штабе в Керневеле тоже получают короткие сигналы, передаваемые с часовыми интервалами, внешне беспорядочный набор букв, из которого, однако, они получают все, что им следует знать о конвое: координаты, курс, скорость, количество кораблей, систему охранения, нашу ситуацию с топливом и даже погоду. Изменения нашего курса дают им возможность представить картину движения конвоя. Нам запрещено атаковать, пока не подтянутся другие лодки.
Настроение в лодке изменилось. В каютах стало необычайно тихо. Похоже, возбуждение спало. Большинство членов команды
На центральном посту все системы давно уже испытаны, все контакты проверены и перепроверены по нескольку раз. Теперь помощникам на посту управления нечем заняться. Один из них разгадывает кроссворд и спрашивает меня, не знаю ли я французский город, начинающийся на «Ли» —
— Лион.
— Спасибо. Подходит.
С кормы появляется шеф.
— Ну, как тут дела? — интересуется он.
— Хорошо, насколько я могу судить.
Похоже, никакая проблема, кроме топливной, не тяготит шефа. Он успел в свое удовольствие обежать всю лодку, так что теперь он садится на рундук, чтобы поболтать:
— Вроде бы все вычисления оправдали себя. А я уж было разуверился. Бог мой, в какое дерьмовое время нам приходится патрулировать! А раньше было veni, vidi, vici [71] : в добрые старые времена можно было залечь на океанском маршруте и ждать, пока кто-нибудь сам не выйдет на тебя. Теперь их Величества редко балуют нас своими посещениями — в общем-то, правильно делают, с их точки зрения.
71
«Пришел, увидел, победил» — высказывание Гая Юлия Цезаря.
19.00. На посту управления лежит приготовленная оптическая система ночного наведения, вокруг которой суетятся три человека: проверяют механизм пуска торпед.
Мне показалось, что кто-то произнес:
— Целая вереница посудин — мы просто обязаны попасть в них!
И снова на мостик. Сейчас 19.30. Здесь собрались все офицеры, за исключением инженера-стажера. Шеф забрался на стойку целеуказателя и уселся там, как охотник в засаде на дереве. Наш курс — 180 градусов. Небо позади столбов дыма расслоилось на кроваво-красные полосы, словно там поставили гигантскую палатку. Солнце опустилось за тучи. Красные тона медленно переходят в бледно-шелковистую зелень. Несколько облаков с рваными краями медленно плывут низко над линией горизонта, все еще подсвеченные закатным светом. Своим плавным движением, залитые розоватым оттенком, с вкраплениями более ярких блесток, они похожи на каких-то экзотических золотых рыбок с широкими хвостами. Их чешуя, сверкая и искрясь, отражает падающий на нее свет, а затем снова меркнет. Иногда на них появляются темные пятна, похожие на отпечатки пальцев.
На востоке встает ночь. Один участок неба за другим заполняется темнотой, которую мы ожидали с таким нетерпением.
— Штурман, запишите: «19.30 — сумерки — горизонт немного приблизился — ясно различимо построение конвоя в четыре колонны — ночью собираемся атаковать». Будем считать это черновым наброском для занесения в боевой журнал.
Старик отдает приказание в машинное отделение. Рев дизелей незамедлительно сбивается с ритма и стихает. Опять вокруг нас слышны лишь звуки бесконечного странствия по волнам. Белая грива нашего кильватера исчезает, превратившись в ярко-зеленый шлейф, тянущийся по пятам за нами.
Теперь мы оказались далеко впереди коновя. Замысел заключается в том, что несмотря на быстро ухудшающуюся видимость у нас еще будет достаточно времени заметить их каждую смену курса, чтобы скорректировать наш таким образом, чтобы палубные надстройки пароходов все время оставались низко над горизонтом.
В небе уже появился диск луны, как будто из белого мела, который постепенно начинает светиться.
— Может, придется еще чуть-чуть подождать, — обращается ко мне Старик.
Не успел он договорить, как наблюдающий за правой кормовой зоной сообщает: