Локация
Шрифт:
– Ну что, сучка, покрылась? – зарычал Ран сквозь зубы. – Хорошо было, да?.. Ну, чего ты закрываешься? Чего нюни распустила?..
Ира пришибленно подвывала…
– Хорошо ведь было?.. – Ран продолжал игру кота с пойманной мышью, раздразнивал себя и ласково запугивал жертву. – Где вы, интересно, этим занимались?.. Тут же загажено всё!.. На собаках, что ли?
– Не на#*#а… Не на~=~а…
– Вот здесь, между ножек, хорошо было, когда он тебя…?!.. Тепло было, да?..
Нытьё Ирины задрожало и понеслось – она, наверное, увидела, что Ран вновь собирается…
– На десерт тебе туда же!..
Следующий
– Венечка… – шелохнулся совершенно неожиданно беззащитный женский голосочек.
«Когда красоте больно…» – Мысль развилась в Андрее… и повисла…
А Борис, пребывая в полулежачем-полусидячем положении, хищно и хитро глядел на происходящее – два бордовых сверла из замёрзшей крови лезли из его зрачков, проникая в живую и неживую материю. Не шевелился ни один штришок его одежды, фигуры, кожи … кроме линий рта:
– Он в ярости… Его ярость как порох – сгорает так же быстро, как и вспыхивает… Он не сможет долго мучить её… Слабак… Не умеет он смаковать каждый момент пытки, получать истинное удовольствие от этого процесса…
Андрей, приподняв голову, заметил, что Ран ходил кругами вокруг заслонённого травой места, где должно было валяться раздавленное существо по имени Ирина.
– Но! – шепнул Борис громко.
Тёмное облако Рана застыло…
– Девочку он бить уже не будет… – Борис говорил тихо, но абсолютно независимо. То, что враг насторожился, его никак не зацепило. – Но и гордость свою пинать не станет… Не хочет он признавать, что погорячился, оплошал и всё такое… Не кинется к ней просить прощения… Зависание и до-о-о-олгая перезагрузка… Неизвестно, сколько это будет тянуться… Время у нас в дефиците – это во-первых…
Размытая овальная проекция, приближаясь, становилась чётче и мрачнее, превращалась в человеческое отродье. Андрей поспешил кануть на дно.
– А во-вторых, уважаемые господа, – невозмутимо продолжал Борис, вовсе не собираясь быть «тише воды, ниже травы», – в этом акте нашей пьесы пять действующих лиц, а не четыре, как может показаться сначала… Пятый скоро неосторожно вмешается, спугнёт и взбесит зверька, который только-только успокоился… Опять пальба во все стороны, опять никого не подпустит… Такого нам не надо…
Опять появившись из-за лесной вуали, Ран тут же изжёг короткой очередью случайные мишени. Профилактический огонь хоть и прошёл рядом с Андреем и Борисом, но после всего пережитого здесь можно было смело утверждать, что бывало и хуже.
Андрей глядел на своего проводника. Тот был подобен египетскому сфинксу – не менялся, несмотря на то что вокруг всё менялось стремительно, причём не в его пользу. Расстеленный плащ, одноколенное положение, согнутая спина, опущенный (в кои то веки!) взгляд, не менее пронзительный и устрашающий… Очень уж весёлый и дьявольский сфинкс получился.
– Умница, девочка… – прошипело «каменное изваяние».
Чёрная фигура с автоматом вздрогнула – Ран рассекретил своего заклятого врага.
Широкая улыбка Бориса:
– Она справится…
Прицельный выстрел не заставил себя ждать. Пуля просвистела в волосах, которые сразу же обросли гроздьями
Ещё выстрел…
На этот раз горячий свинец нашёл жертву – она неуклюже шагнула вперёд и исчезла где-то внизу…
Поднявшись, Борис и Андрей направились к маяку, первый – как обычно, последний – нерешительно. В мокрой траве они обнаружили павшее ничком тело с развороченной спиной, откуда сквозь рваную футболку и кровь выпирали оголённые позвонки… Андрей почувствовал нечто нехорошее, не более того. Да, почувствовал, как выполнившая заказ свыше смерть, протирая косу краем халата, нечаянно толкнула его в грудь… холодно посмотрела… извинилась и ушла…
«Видимо, я наполовину мёртв, раз у меня такой иммунитет к некромантии».
Борис носком сапога поддел и подбросил автомат, который через полмгновения оказался у него в руке.
Ирина, державшая на вытянутых руках продымившийся пистолет как некую мерзостную тварь, вся тряслась. Было впечатление, будто через все каналы лица – глаза, ноздри, рот – дознаватели заливали ей кипящий ужас, больше и больше – так, что нельзя было вдохнуть или вытошнить болью. Девушку угораздило осознать то, что она только что совершила…
– Не высовывайся. – Борис оставил Андрея, войдя в открытое кольцо под маяком. И тут же бросился к Ирине. Поймал стёкшее с её пальцев оружие, а она исчезла в его плаще, закуталась в сильных объятиях. Утешение, чья-то опора стали ей жизненно необходимыми в сей же момент, как кислород для удушаемого, как пища для голодающего, как любовь для вожделеющего. За этим она бы кинулась к любому, кто находился бы рядом, – хоть к зверю, хоть к тому, кто всё это безумие и затеял.
Андрей осторожно обошёл зелёный круг на четверть, чтобы не стоять прямо напротив ещё способных его заметить глаз Иры, и теперь наблюдал за всем сбоку…
– Тщ-щ-щ-щ-щ-щ… – Борис поднял бедняжку на ноги. Он крепко гладил голову, ему поверившую, всё исполнившую, от боли кусавшую толстый плащ, который вбирал в себя слёзы, слюну и вой. – Ты всё правильно сделала, тщ-щ-щ-щ-щ… Всё правильно сделала… Умница… Ну-ка, взгляни на меня… Посмотри-посмотри… Вот так, хорошо…
В чаше его рук лежали две щёчки, потемневшие от морских бурь, похожие чем-то на осеннюю землю. Над ними тускло блестели хрустальные устья, настолько исчерпанные, опустошённые, что, казалось, они сами скоро начнут разжижаться.
– Слушай… Ты боролось за выживание. У тебя было на это полное право, такое же как и у него… Благодаря тебе мы будем жить дальше!.. Понимаешь?.. Благодаря тебе!..
Ира долго не отвечала… Конечно, вызвать у девушки, только что застрелившей своего парня, улыбку не удалось бы даже Борису. Но… она легла к нему на плечо… и словно уснула…
Похожие на памятник – символ какого-то высшего чувства, мира после войны, её остывающего и оседающего пепла, – они стояли без единого движения… Почти без единого: Борис медленно повернул запястье, глянул на экран транслятора, затем – на отражающую лес обшивку маяка. К его лицу на секунду пристала разновидность… досады… легкой и безвредной, как цветочная муха… А потом вновь – покой и воплощение загадочной, противоречивой любви – любви, рождённой смертями.