Ловушка для Катрин
Шрифт:
Для него это было место, где билась духовная жизнь, средоточие знания, оставлявшего место определенной свободе. И молодой овернец был уже недалек от мысли, что находится у самых врат рая.
В двух шагах от коллежа Плесси юноша лет двадцати, по виду похожий на студента, рыжий, как морковь, и длинный, как голодный день, в чем-то оживленно убеждал своих слушателей.
Катрин и Беранже, присоединившись к толпе, поняли, что он подстрекал внимавшую ему аудиторию к мятежу.
– Что думаете вы, друзья мои, собираются делать сегодня утром коннетабль де Ришмон и его люди? Богоугодное
Один из слушавших его буржуа с поднятой головой и руками, заложенными за спину, принялся хохотать и оборвал его на полуслове:
– Мы? Ты преувеличиваешь, приятель! Ты говоришь нам о вещах по меньшей мере двадцатилетней давности! Не похоже, чтобы ты сам успел от них претерпеть…
– Еще во чреве моей матери я знал, что такое несправедливость! – величественно заявил юноша. – И как бы я ни был молод, я чувствовал, что тот день, когда мы воздали по справедливости этой собаке Арманьяку, был великий день. Во всяком случае, мы, школяры, намерены сохранять верность нашему другу, нашему отцу, монсеньору Филиппу, герцогу Бургундскому, да хранит его Бог, и мы должны…
Но буржуа хотел еще что-то сказать:
– Эй! А кто говорит о том, чтобы быть неверным? Ты что-то отстал, Готье де Шазей, или ослеп? Ты что же, не видел, как все эти дни рядом с монсеньором де Ришмоном маячит знамя мессира Жана де Виллье де л'Иль Адана и сам его владелец, который командует здесь бургундскими отрядами, прибывшими оказать поддержку, чтобы вымести англичан? Если коннетабль оказывает сегодня все почести своему предшественнику, то делает это по правилам вежливости и в согласии с Бургундией…
Юноша не удостоил ответом своего оппонента. Он соскочил на землю с возвышения и устремился вперед, увлекая за собой горстку таких же изголодавшихся, как и он, студентов. Катрин решила последовать за ним. Тем более направлялись они в то же самое место.
Что касается буржуа, то они чинно разошлись по домам, устало и раздраженно пожимая плечами, недовольные тем, что им пришлось слушать столь бессмысленные слова…
Молодой Готье вел свое войско быстрым военным шагом, и лошади путешественников могли за ними следовать самым для себя удобным шагом. Правда, обогнать их было невозможно, так как, взявшись за руки, они развернулись во всю ширину улицы.
На подступах к Дворцу возмутители спокойствия неожиданно столкнулись нос к носу с подразделением дозорных лучников, которые возвращались в Пти-Шатле, и возвращались не одни: между их рядами шагала восхитительная брюнетка.
Она гордо шла, подняв голову, со связанными за спиной руками, с рассыпавшимися по плечам волосами, не делая ни малейшего движения, чтобы прикрыть свою вызывающе обнаженную грудь, видневшуюся из широкого декольте разорванного ярко-красного платья. Напротив, она улыбалась всем встречным мужчинам и отпускала шутки, способные заставить покраснеть последнего бродягу, смотря на всех бесстыдным и кокетливым взглядом своих блестящих глаз. Но ее вид довел неистовство студентов
– Марион! – взревел Готье де Шазей. – Кумир Марион! Что ты такое сделала?
– Ничего, мой птенчик, ничего, кроме того, что облегчила страдание человечества. Толстуха галантерейщица с рынка Невинных застукала меня в кладовой со своим сыном, весьма бойким малым пятнадцати лет, которому очень мешала его девственность и который попросил меня, конечно, очень вежливо, его от нее избавить. Это такие вещи, от которых не отказываются, особенно в такой неурожайный год, но старуха крикнула стражу…
Один из лучников ударил девицу, да так сильно, что у нее перехватило дыхание, и она согнулась от боли.
– Пошла, бесстыдница! Или…
Он не успел договорить. Молодой Шазей поднял руку и бросился на солдат с криком:
– Вперед, ребята! Покажем этим невежам, что ученики Наваррского коллежа не дают в обиду своих друзей.
В одну секунду завязалась драка. Лучники имели при себе оружие, которым, правда, почти не могли пользоваться в рукопашной драке, и были одеты в кожаные куртки со стальными пластинками; но студентами двигала ярость, и дрались они отчаянно.
Тем не менее бой был слишком неравным. Вскоре земля была усеяна полдюжиной полуживых школяров с окровавленными носами и рассеченными бровями. Другие обратились в бегство, и, когда восстановилось спокойствие, Катрин, следившая за сражением больше с веселым любопытством, нежели с боязнью, заметила, что узница исчезла во время стычки, но зато ее место занял молодой Готье. Сдерживаемый двумя солдатами, он выкрикивал обвинения и ругательства, ссылаясь на университетские вольности.
– Я буду жаловаться! – рычал Готье. – Наш ректор будет протестовать, и монсеньор епископ встанет на мою защиту. Вы не имеете права…
– Известно, что школяры на все имеют право, – парировал сержант, командовавший отрядом. – Но только не нападать на стражу с целью освобождения пленницы. И я бы посоветовал твоему ректору помалкивать, если он не хочет неприятностей. У мессира Филиппа де Тернана, нашего нового прево, тяжелая рука.
Имя поразило Катрин, так как это было бургундское имя. Раньше в Дижоне или Бурже она часто встречала сира де Тернана, который был одним из близких друзей герцога Филиппа. Он действительно был беспощаден. Но это был человек незаурядной доблести и честности. И вот теперь он – прево Парижа? Парижа, освобожденного людьми короля Карла! Решительно все встало с ног на голову! Безжалостная гражданская война, которая в течение стольких лет сталкивала арманьяков и бургиньонов, наконец закончилась.
Думая, что, может быть, она смогла бы стать чем-нибудь полезной неугомонному школяру, она приблизилась к сержанту, который выстраивал свой отряд.
– Что вы собираетесь делать с пленником, сержант? – спросила она.
Человек обернулся, посмотрел на нее, потом, по-видимому, удовлетворенный осмотром, улыбнулся и пожал плечами:
– То, что делают обычно с ему подобными, когда они слишком шумят, мой юный дворянин: посадить прохладиться. Ничто так не остужает горячую голову. Камера, чистая вода и черный хлеб в подобных случаях творят чудеса.