Ловушка
Шрифт:
– Все деньги у тебя, – сказал он только. – А парень хоть приличный? Из хорошей семьи?
– Спасибо, что поинтересовался, – сказала жена, даже не рассердившись на него за такую слабую реакцию.
За долгие годы совместной жизни она изучила его вдоль и поперек, думала она, видела его всяким и привыкла к его невыносимому характеру, так что прояви он сейчас чуткость и излишнюю внимательность, нехарактерные для него в семье, она, пожалуй, подумала бы, что с ним творится что-то неладное. И за все эти годы не приходило ей в голову, что есть люди, которые не любят выставлять свои чувства, не любят говорить о них, но залежи добра и нерастраченной нежности могут носить в душе своей. Вскоре стали визитировать гости, и Гасанову приходилось
– Вы член Союза журналистов? – спрашивал отец жениха.
– Член? – рассеянно переспрашивал Гасанов. – Простите, не расслышал.
– Союз журналистов, – громко, как глухому, повторял новоиспеченный родственник.
– А, да, да. Журналист.
– Давно работаете?
– Давно.
Разговор с Гасановым явно не клеился, и тогда на помощь приходила жена.
– Когда он приступал к своей журналистской деятельности, – издалека начинала она его творческую биографию, как будто Гасанов уже умер. – В городе было всего несколько газет. Он работал в самой уважаемой газете, и все его знали. У него большой стаж и опыт, но разве в наши дни это кому-то нужно? Сейчас бойкие мальчишки и девчонки работают во всех этих газетках, которых и названия не упомнишь…
Гасанов молча махал рукой – прекрати, но новые родственники с интересом стали разглядывать его, как останки доисторического ископаемого.
– А что, разве не так? – заводилась жена от его останавливающего жеста.
– Вот сейчас звания раздают направо-налево. Сопляки, что ему в дети годятся, получают «заслуженных», «народных», а о нем кто бы вспомнил…
И в глазах гостей Гасанов замечал остывающий интерес к своей персоне.
– Не напомнишь – никто не вспомнит, – вдруг жестко произнес жених. – Все надо вырывать, забирать насильно, просить нельзя…
И Гасанов подумал, что судьба его дочери в надежных руках, этот своего не упустит.
Наконец, ему надоели участившиеся присутственные дни, и он, сославшись на перегруженность на работе, перестал бывать дома к «часу гостей», отказавшись забавлять их пустыми разговорами. Работы и в самом деле было немало, и Гасанов еле поспевал готовить материалы и бегать по заданиям. Несмотря на многократные просьбы Айтен не изводить себя, а принять ее помощь, он не соглашался, как человек, привыкший жить только плодами своих трудов. Он не мог и не хотел принять помощь от женщины, и никакие уговоры тут не помогали. Айтен прибегала к последнему средству, хоть и делала это против воли, рискуя обидеть его – ей было больно смотреть, как Гасанова заездили, измордовали на копеечной его работе.
– Почему же, в таком случае, ты взял у меня десять тысяч? Разве это не те же деньги, что я тебе предлагаю?
– Это совсем другое, – убежденно отвечал Гасанов. – Это плата за труд, за конкретный труд и риск с моей стороны. А что я сейчас делаю для тебя? Ничего, чтобы стоило таких больших денег.
– Что же теперь, – говорила она. – Тебя обязательно надо огреть по голове, чтобы ты принял мою помощь?
– Смешно, – соглашался он, но денег не брал.
– Разве я не могу сделать просто подарок, – недоумевала она, – даже не тебе, у тебя дочь обручена, ей сейчас много чего понадобится. Почему ты упрямишься? Это не умно.
– Нет, нет, – настаивал он на своем, – я не привык чувствовать себя альфонсом.
– Да тебе и поздно, – говорила она, – по возрасту не подходишь.
– Давай закроем эту тему, – просил он. И закрывали.
Он забывал с ней о времени, о своем возрасте, а время, между тем, шло, дочь вышла замуж; он, будто во сне, смотрел на эту взрослую девушку, свою дочь, и не мог понять, как, когда она выросла, стала такой красивой, сидит,
– Знаешь, – однажды признался он Айтен, в ответ на ее предложение прокатиться с ней в Европу, когда они лежали в постели на ее конспиративной квартире. – Знаешь, по ночам, иногда сижу у окна, работаю, смотрю – в доме напротив один за другим гаснут огни, люди ложатся спать, из моего окна видны кусочек темного двора, стена дома, крыша с антеннами, дальше – небо и на ней луна, не освещающая ничего. Думаю, пройдут еще годы, еще столько-то лет, а я все так же буду смотреть на этот кусочек двора, потом и меня не будет, и кто-то другой из моего окна будет смотреть на этот уголок, где днем солнце играет в окнах, отражается, а ночью один за другим гаснет свет. Так и проживешь, не увидев мира, думаю. И самое удивительное, ловлю себя на том, что не очень-то и хочется увидеть мир… Плохо это, или хорошо? А? Наверное, с точки зрения современного человека – это плохо. А мне просто мало нужно. Я люблю этот город, несмотря ни на что, и весь мой мир, весь интересующий меня мир – здесь. Мои девочки, ты, моя работа, которую я тоже, как и город, несмотря ни на что, люблю. Все, что меня издавна окружает, к чему я привык, от чего трудно будет отказаться. Скажи мне, я рассуждаю, как старик? Старикан? Старичок? Старый хрен?..
– Остановись, – попросила она, в плечо его поцеловала. – Мне показалось, что это признание в любви. А?..
Он посмотрел на часы на запястье, циферблат светился в темноте и, подобно язве на чистом, здоровом теле, притягивал взгляд.
Такой жизнью он жил с тех пор, как встретил ее, и, несмотря на массу неудобств, как правило, бытовых, доставляемых этой жизнью, он все-таки был доволен. Конечно, мечталось о лучшей, так сказать, доле, но он научился довольствоваться малым и уже давно привык обходиться, не претворяя свои мечты в реальность. Да и мало ли это было, мало ли подарила ему судьба, одарив такой любовью. Нет, не нужно быть неблагодарным, нужно уметь ценить дары, столь редко выпадавшие на его долю, думал он.
– Знаешь, – сказала она однажды, – о чем я очень жалею?
– О чем? – спросил он, готовый уже перевести разговор в шутливо-циничное русло, если она заговорит об их отношениях, не выносил этого.
– Что мы не можем с тобой сходить в цирк.
– Оригинальное сожаление. А почему именно в цирк?
– Не знаю. Я в детстве очень цирк любила. Мне кажется, что в цирке можно сидеть и смотреть представление только с очень хорошим, близким человеком… Я в цирке всегда о неприятностях забываю.
– Понятно, – сказал он. – А почему же – не можем? Она посмотрела на него, усмехнулась.
– Ладно, – сказала она, – забудем.
– Нет, погоди, если ты считаешь меня причиной… то должен сказать, я готов… Что такое цирк? Просто времени всегда не хватает… Ты же знаешь…
– Ладно, – сказала она, останавливая его сумбурные излияния, – хватит. Обычно, кроме моей постели, мы нигде почти не встречаемся… Нет, я все понимаю, могут увидеть, донести жене, девочкам будет обидно, тебе – стыдно. Зачем ты заставляешь меня говорить все это, сказала же забудем, – с досадой проговорила она.