Ложись!..
Шрифт:
Но эта мысль какая-то вялая и испаряется раньше, чем я чувствую угрызения совести.
Теплый дождь, музыка… Я практически представил себя героем того фильма. Руки сами тянутся… Интересно, людям всегда нельзя было прикасаться к макушке? Чтобы не вызвать подозрений, я надел на голову платок. Платок можно. Нельзя только руками и в душе.
Раздался звонок, и я вышел из пепелаца, чтобы открыть дверь.
— Привет! — сказал Севка, переступая порог. — Как дела? Ух ты! Заболел?
— Ты о чем? — удивился я.
— А
— Та-ак… — Я поморщился воспоминанию и соврал: — Ухо простудил.
— А-а… Как дела-то?
— Ничего себе. Сегодня работы не было. Всего два трупака. Парочка сладкая. На голове верхний долбак, на ногтях верхний лак. Модные такие трудаки были.
— Да… — кивнул Севка, раздеваясь. — Пара по нынешним временам неплохо. Очень уж много их стало… А кто?
— Трудак и КСРка. Ничего. Даже симпатичная.
— О чем ты? — вздернул брови Севка. — Как КСРка может быть симпатичной? Это же порок!
— Порок-то порок, — вздохнул я. — Но когда ее аннулировали, она уже стала не КСРка и никто, а просто симпатичная.
— Тогда уже симпатичный, — менторски поправил Прошкец. — Нельзя о нем говорить «она — симпатичная».
— Ну, я имел в виду, что он, пока он был КСРкой, была симпатичная. Короче! Ты меня не путай!
— Возражу тебе! — Севка опять начал корчить из себя учителя. — В конце двадцать первого века мы наконец достигли того, что никакой разницы полов социально не признается. Мы все или Честные Труженики, или Военные Служащие, или Служба Слежения за Порядком, или Избранные Управленцы и т.д. Но все мы — работники Глобальной Системы Заводов. Это величайшее достижение цивилизации. Но некоторые не понимают этого!
— Да-да! — кивнул я. — Конечно! Просто иногда я путаюсь.
— Чаем угостишь?
— Конечно, — кивнул я и, налив в стаканы воды, сунул в один из них кипятильник. — Чего-то ты рано. Я еще собирался на гитаре побренчать.
— Бренчать на гитаре лучше, чем жрать «коричневое». Это факт. Говорят, в вашем районе опять прирост. Трупаки-то не под «коричневым» ли были? Со следующей недели не будешь убирать, а будешь сообщать дежурному. Он будет проверять на «корье».
— Ух ты! Да не… Они это… Не-е… Обычные.
— А то новое поветрие пошло, — солидно вздохнул Прошкец — Самоубийцы. «Корчневого» долбанут и выходят на улицу. Специально, чтобы на уровень напороться. Бунтари хреновы!
«Самоубийцы» — это звучало вызывающе, а все, что звучит вызывающе, хочется попробовать. Да… Так я первый раз «коричневое» употребил. Тоже под ту идею, что оно — ужасно. А у меня депресняк был, ну я и подумал: «Закоричневею и… под аннулятор!» Потому что умереть мне тогда хотелось больше, чем теперь жить. Потому что тиликатор этот в голове у меня тиликал и тиликал. Ни минуты покоя не давал. Даже ночью тиликал.
И как раз в тот день Фимоза случилась. Тогда-то я и причастился «коричневым». Но ничего такого не случилось!
А потом я совсем осмелел и тогда первый раз себя за макушку потрогал!
И — ничего! Ничего, мля, не случилось! Вот тут-то я и перепугался! Должно же было случиться! Иначе — чего стоит Матрица этот? Неделю ходил в ужасе. В голове не тиликало.
А может быть, я мало «коричневел»? Или за макушку мало трогался?
Черт! Опять затиликало!
— Да? — удивился я вслух, переждав макушечный колокольчик. — Честно говоря, не заметил ничего особого. Обычная парочка. У него на голове был мощный дол-бак, — я показал добычу. — А она… Ну хорошо! КСРка, она же слабее, короче, не смогла вырваться, когда услышал сирену. И знаешь… — Я вздохнул. — Я не против того, чтобы полицейские палили по нарушителям уровня, но, может, сделали бы его повыше, что ли. Пока мы молодые, не страшно, а представь, когда тебе будет лет семьдесят! Я сегодня видел дедка. Он чуть не сломал ногу, когда падал на звук сирены, в пух его разнеси! Честно говоря, я даже не понимаю, почему это на нашем уровне чертят лазером, а на верхнем нет. Неужели там никто не пробовал «коричневое»?
Севка нахмурился. Видно было, что и ему приходят в голову эти вопросы, но он не хотел на них отвечать.
— «Коричневое» наверху никто не употребляет, — произнес он не очень воодушевленно. — Там люди сознательные!
— А как же они расслабляются? Это ж рехнуться можно от однообразия. Извилины в мозгу выпрямятся!
В мозгах у меня опять затиликало, но я старался не обращать на это внимания.
— Зачем тебе мозги, Раша? — Прошкец проникновенно заглянул мне в глаза. — Тебе мусор убирать мозги ни к чему. Ты вон со склонениями никак не разберешься, а туда же — мозги… На хрен тебе мозги?
— Ну… Я же не робот…
— Роботы есть и поумнее тебя, — усмехнулся Севка. — Сидел бы и не рыпался, а то отменят как класс.
— Почему? А кто мусор убирать будет?
— Роботы, — ухмыльнулся Прошкец. — Роботы, Раша! Они есть—пить не просят, ни голяков им не надо, ни пепелацев душевых, ни «красного»! Рубишь? На третьяке и четверяке все делают роботы.
— А чего ж тогда? — пожал я плечами. — Ну сделали бы и здесь роботов. Только я тебе скажу так: жвачку от стеклона ни один робот не допетрит отскоблить.
Севка замялся. И я догадался, что здесь тонкое место. Что-то связанное со жвачкой и стеклоном. Надо подумать будет, когда Севка уйдет. Сам-то он ни за что теперь не скажет. Сейчас полезет в карман, достанет «красного», а я и отказаться не смогу. И придется еще сожрать, ну берегись тогда, железяка!
И точно. Севка полез в карман.
— Хочешь «красного»? — спросил он, протягивая мне пастилку. — «Сперминт».
— Не увиливай!
— Знаешь, что я тебе скажу, Рашечка? Ты, верно, за макушку себя трогаешь?