Лукоморье
Шрифт:
Хома, Хома, хомячок,
Спать улёгся на бочок.
Хочет хомячок поспать,
Но не смог найти кровать.
Спит в углу на старой шапке,
Подложив под щёчку лапки.
Пусть поспит и отдохнёт,
В поле поутру уйдёт.
Я бегу, мне надо торопиться.
Ещё чуть-чуть, я опоздаю на урок.
Ну почему? Как так могло случиться?
Как вдруг проснуться рано я не смог?
Сегодня в школе ждёт контрольная работа.
И все за партами, а я ещё бегу.
Я тороплюсь, я злюсь и понимаю,
Что опоздать к началу не могу.
Приезд (Глава
Марина Боева
Первый луч восходящего солнца проник сквозь завешенное кружевным тюлем окно, лёг светлой полосой на окрашенный белой масляной краской подоконник, разбудил мирно дремавшую муху и внезапно исчез. Серенькое насекомое, покрытое редкими волосками, взлетело, нудно зажужжало, закружило под потолком вокруг лампы, выбирая новое местечко для отдыха. Стол, расположенный между двумя окошками, и лавка слева от него показались большими, неуютными. Не приглянулся мушке и туалетный столик с резными изогнутыми ножками, заставленный фарфоровыми статуэтками: изящными балеринами, застывшими в классическом танце; благородными оленями, вскинувшими высоко головы, увенчанные ветвистыми рогами. Она выбрала тёплую стену кирпичной печки, разделявшей кухоньку и кладовую. Разомлела, успокоилась, приготовилась вздремнуть, как вдруг дверь с металлическим кольцом вместо ручки открылась и в комнату вошёл коренастый мужчина средних лет. В его руке была прямоугольная клетка, а в ней на жёрдочке сидел, озираясь по сторонам, встревоженный переменами волнистый попугайчик. Человек с открытым, добродушным лицом поставил проволочный домик на книжную этажерку, ещё раз взглянул на птичку и вышел.
В ближнем углу помещения тихонько скрипнула железная кровать. На мягкой перине, в куче перьевых подушек, под лоскутным одеялом проснулась девочка, но открывать глаза ей не хотелось. Вспоминая сон, желая продлить увиденную полную ярких сюжетов сказку, она услышала громкое и незнакомое щебетание. Недоумевая, мечтательница резко приподнялась, села на край постели, убрала за ухо непослушную прядь длинных каштановых волос и заметила напротив себя зелёную с глянцевым отливом птаху. Чириканье повторилось. Анна осторожно спустилась на прохладный пол. Босиком ступая по старым потрескавшимся половицам, подошла к попугаю, который внимательно смотрел на неё глазами-бусинами.
Двумя днями ранее под торжественные звуки марша семья Ивановых поднялась на теплоход с надписью «Соловки» на белоснежном боку. Дав задний ход и развернувшись на нужный угол, он отправился в плавание, оставив позади родной город в очертаниях серо-голубых сопок. Стройные краны-жирафы кандалакшского порта вскоре скрылись из вида. Море во всей своей красе сверкало серебряными бликами. В ясном небе кружили неистово кричащие чайки. Пассажиры с палубы бросали им кусочки хлеба, а птицы хватали их на лету, веселя публику. На скамейках разместились геологи, исполненные романтики и стремления к приключениям. Аня облокотилась на перила и стала смотреть на бурлящую за кормой воду. Подул ветерок, обдавая лицо прохладой и моросью, напомнив о последнем приезде в Кузомень.
В тот день на море разгулялся шторм, и его сила, не переставая, возрастала. Свинцовые тучи затянули небо, напористый ветер поднял белёсые волны, воздух наполнился шумом и запахом соли. Теплоход, остановившийся в трёх километрах от берега, переваливался с борта на борт. Дора, преодолев опасный путь от деревни до корабля, раскачивалась, взлетая выше площадки трапа и падая на метр-другой вниз. Взволнованные люди на «Соловках» не знали, как спуститься на беспокойное судно. Двое отважных мужчин на краю лестницы принимали пассажиров, подхватывали с обеих сторон под руки и при очередном подъёме доры бросали. Тогда от ощущения падения у Анны замерло сердце, дыхание перехватило, но на баркасе чьи-то сильные руки её поймали и спрятали под плотный брезент от брызг и паники. Маленький кораблик отправился в путь по бушующему морю, скатываясь в тёмные водяные ямы и героически вскарабкиваясь наверх.
Ровно год прошёл с того дня, когда она, сидя под тяжёлой парусиновой тканью, одолеваемая чувством тревоги, увидела худощавого мальчика. Выражение его скуластого лица, вопреки обстоятельствам, было спокойным. Зачёсанные назад русые волосы открывали широкий лоб. Мягко-серые глаза под высокими дугами бровей смотрели на неё особенным взглядом, вызывающим доверие. Неожиданно он улыбнулся, и Анна забыла о страхе, увидев на его щеках милые ямочки.
К вечеру небо приобрело молочный цвет, пёстрая водная рябь разгладилась, над горизонтом появилась сизая дымка. Засыпая в каюте, оборудованной шкафом и двухъярусными
Дети подружились во время летних каникул и проводили дни, придумывая весёлые приключения, совершая удивительные открытия в старинном поморском селе, которое раскинулось в фантастической по красоте местности, утопающей в песках. Деревенька с большими одноэтажными и двухэтажными домами расположилась в низовьях реки Варзуги, впадающей в Белое море. В давние времена на ещё не обжитой земле стоял густой лес с озёрами, богатый дичью. Жители строили дома и корабли, разводили овец, коров и оленей, добывали морскую соль. Для солеварен требовалась древесина. Постепенная вырубка тайги, выпас скота, пожары, вихревые потоки и сильные ветры на лёгких почвах привели к образованию пустоши, напоминающей большую песочницу, где детям нравилось бегать босиком, строить домики, прокладывать дороги для игрушечных машин, мечтать о караванах верблюдов, медленно пересекающих «заполярную Сахару». Но вместо горбатых животных в окрестностях села бродили одичавшие лошади якутской породы, завезённые сюда в попытке оживить сельское хозяйство.
Ночь миновала, туман рассеялся, наступило раннее утро. Море, зачаровывая путников величественным спокойствием, выглядело гигантским зеркалом, отражающим диск апельсинового солнца. Небольшое судно, нарушая тишину, размеренно пыхтя, приближалось к кораблю, остановившемуся на рейде. На крыше кормовой рубки сидели деревенские мальчишки, счастливые от возможности прокатиться до теплохода и обратно. Кроме ребят, пассажиров встречали родственники, и среди них был дедушка в клетчатой рубашке и кепке. Люди спустились в дору, заняли свободные места. Подростки сбились в кучку, словно стайка воробьёв, освободив край кабины для городской девочки. Медленно разрезая морскую гладь, оставляя за собой пенный след, судёнышко взяло курс на берег, вошло в устье реки, проследовало дальше и пришвартовалось к бревенчатому причалу. По деревянным мосткам путешественники дошли до середины посёлка, где уже второе столетие стоял их родовой дом. От старости он присел, и его глаза-окошки оказались у самой травы – так что любопытные незабудки могли заглядывать внутрь. Доски обшивки посерели, из кирпичной трубы приветливо струился дымок, крыльцо, пристроенное сбоку, весело зазывало зайти. Две избы, соединённые небольшими сенями, вмещали всю семью. Одна из них окнами выходила на речку, а другая – на улицу. В каждой имелись печь, загородка и горница. На углу дома рдели две звезды, присвоенные в память о бабушкиных братьях, ушедших защищать Родину и не вернувшихся с войны. Алексей погиб рядом с городом Лугой в 1941-м, а Николай дошёл с боями до Кёнигсберга (Калининграда), его не стало весной 1945-го.
Дед толкнул калитку, и горожан с чемоданами встретил просторный палисадник. На крыльцо вышла старушка в ситцевом платье, сняла с головы косынку, обнажив седые коротко подстриженные волосы, удерживаемые гребнем-ободком. На лице, испещрённом паутиной многочисленных морщин от жизненных радостей и невзгод, играла ласковая улыбка. Увидев родных людей, она с облегчением вздохнула:
– Заволновалась уже. Дела переделала, а вас всё нет и нет.
После объятий и поцелуев они вошли в избу, наполненную дивным запахом пирогов. Калитки с картошкой, шаньги со сметаной и творогом, кулебяки с рыбой – всем этим хозяйка была готова накормить дорогих гостей. На столе, повидавшем представителей не одного поколения, на фигурных ножках шумел жаровой самовар. Угольки в его трубе ещё не погасли, на ажурной конфорке стоял заварной чайник. В сахарнице из толстого гранёного стекла лежал кусковой сахар. К ароматному морошковому чаю прилагались конфеты, печенье и галеты. В деревне чаепитие происходило по-особенному, из блюдец. Вода в самоваре продолжала часами кипеть, поэтому налитый в чашки через изогнутый краник кипяток не остывал. Кубики сахара в чай не клали, а раскалывали их щипцами и ели вприкуску. Чайная церемония длилась неспешно, сопровождаясь разговорами.
– За вашей выпечкой, Мария Петровна, я на край света готов поехать, – вымолвил отец.
– Раньше женщины готовили «хлебное» с самой разной начинкой, – начала рассказ бабуля. – Из ржаной муки на опаре делали каждый день шаньги с крупой или картофельной замяткой, грибовники, гороховики, репники. Для праздничного застолья ставили дрожжевое тесто и пекли ягодники, пироги с творогом, изюмом и рисом, рыбники. Потрошёную рыбу запекали в тесте целиком – с головой, хвостом и костями. Ячменные хлебы и караваи на специальных листах садили в печь на пёкле.