Лунные часы
Шрифт:
Тут Чьейтова бабушка так классно свистнула в два пальца, что я обомлел. Так свистеть у нас во дворе умеет только Женька из третьего корпуса, да и то под настроение. На свист со двора прилетел большой черный ворон, сел Бабушке на плечо и прокаркал:
– Лес р-рубят - щепки летят! Чем дальше в лес - тем больше др-ров!
Голос у ворона был скрипучий и противный.
– Он что, говорящий?
– Разговорчивый, - сердито буркнула Бабушка, - Чересчур разговорчивый надоел хуже горькой редьки. Это Ворон, Который Всегда Прав. Ужасно мудрый, знает
– Кар-р! Бабушка надвое сказала! На чужой р-роток не накинешь платок! Пр-равда глаза колет!..
– Слыхали? Догадался, что я его не перевариваю. Ну ничего, Волк переварит. Носись тут с ними - один правду-матку режет, другой за свободу воет, и жрут оба в три горла. А мне мемуары надо писать.
– Ах, как бы я хотела их прочесть!
– сказала Петрова. А Бабушка ответила, что это, к сожалению, невозможно, поскольку опубликовать их до ее смерти нельзя, но так как она, по всей вероятности, никогда не умрет, ей одной суждено знать, какие это потрясные мемуары.
– Не бойся, я не дам тебя в обиду, - шепнул я Ворону.
– Др-руг в беде - настоящий друг! Дают бер-ри, а бьют - беги!
Чьейтова бабушка попрощалась с нами, вытирая глаза платочком.
– Кр-рокодиловы слезы!
– обличал Ворон, - Пр-равда глаза колет! И на стар-руху бывает пр-роруха!
Ну а Волк натянул поводок и шустро побежал к лесу.
ГЛАВА 3
Мы знакомимся с Бедным Макаром, на Которого Все Шишки Валятся, с Суховодовым и с Любопытной Варварой, Которой на Базаре Нос Оторвали. Наши приключения на этом самом Базаре, где мы находим Варварин нос, знакомимся с Фомой, Который Живет Сам Собой, и приобретаем телят, чтобы кормить Волка, которых тут же теряем вместе с Волком
Шли мы, шли, потом из-за куличкек выкатилось нежаркое сказочное солнышко и стало светло. Волк остановился, перестал смотреть в лес и уставился на нас. Глаза его зажглись зеленым, шерсть встала дыбом, пасть приоткрылась и с клыков закапала слюна.
– Жрать хочет, - сказал я.
Волк кивнул и щелкнул зубами. Петрова взвизгнула, бросила поводок и спряталась за мою спину. Как будто, если Волк меня проглотит, ей будет какой-то прок от моей спины! А Ворон захлопал крыльями и закаркал:
– Не в коня кор-рм! Волков бояться - в лес не ходить!
Волк закрыл пасть, потянул носом воздух и потрусил куда-то, волоча за собой поводок. Мы поплелись следом. Правда, не особенно спешили. Вскоре Волк скрылся из виду, а мы просто шли по следам от его лап и поводка.
Волка мы догнали, наконец, в поле под кустом. Он облизывался и тяжело вздыхал, глядя в лес погасшим печальным взглядом. Теперь он был похож на обычного домашнего Полкана. Вокруг валялись обглоданные кости и пятнистая шкура.
– Он, кажется, теленка задрал!
– прошептал я, - Смываемся, пока пастух не пришел!
– Полундр-ра!
– согласился Ворон, - Пор-ра делать ноги!
– Тише вы, - Петрова прислушалась, - Там кто-то плачет.
И
– Лес!
– запрыгала Петрова, - Там лес!
Но никакой это был не лес - просто три сосны в поле. Под ними, обхватив руками голову, сидел жалкого вида мальчик и всхлипывал. С сосен на него то и дело срывались здоровенные шишки, звонко щелкали по макушке. Всякий раз прямое попадание, будто кто-то специально целился.
– Эй, тебе же больно! Ты что там делаешь?
Мальчишка прохныкал, что да, очень даже больно, но выбраться он не может, потому что заблудился.
Заблудиться в трех соснах! Это надо уметь.
Я протянул горемыке руку и выволок из этого странного плена.
– Ты что, совсем глупый?
– спросила Петрова, - Вон, сплошные синяки...
Мальчик сказал, что он не глупый, а невезучий, потому что на него всегда все шишки валятся. И сосновые, и еловые, и даже новогодние, игрушечные. И что бы ни случилось - он один кругом виноват. Так его и зовут: Бедный Макар, на Которого Все Шишки Валятся. Вот теперь, пока он блуждал в трех соснах, небось у него все телята разбрелись...
Мы с Петровой переглянулись.
– Так это твои телята?
– Наши с братом. Нам отец оставил в наследство стадо. Я телят выращиваю, пасу, кормлю, а брат мясо ест да молоко пьет.
– Неплохо твой братец устроился. Тунеядец он у тебя и эксплуататор, вот что!
– А наш Волк его немножко раскулачил, - вставила Петрова, - Теленка задрал.
Пастушок схватился руками за голову и опять зарыдал.
– Не горюй, айда вместе к твоему брату, пусть нас ругает.
– Вас он, может, и побоится, а все шишки все равно мои. Ладно, я привычный, счастливого вам пути. Хоть спасибо, что из трех сосен вытащили.
И погнал телят домой. А мы пошли, куда Волк смотрит. Идем, а самих из-за Бедного Макара совесть мучает.
Между тем румяное сказочное солнышко висело уже над самой головой. Я подумал, что здесь можно сказочно загореть и снял рубашку. Хотелось есть и пить. Петрова ныла и пилила меня, что не догадался попросить в дорогу у Чьейтовой бабушки хотя бы бутылку воды.
Попалось нам копытце, полное водицы. Но Ворон закаркал:
– Не пей, Качалкин, пор-росеночком станешь!
Водица в копытце пахла спиртом.
Я шел и терпел. Петрова ныла, что надо было все-таки испытать водицу из копытца, напоить хотя бы Волка. Пусть бы стал поросенком, даже лучше.. Телят бы чужих не жрал...Только вот куда бы он смотрел?
– В хлев и смотрел бы, куда ж еще?
Так мы переругивались, изнывая от жажды, и вдруг увидели реку. Это была настоящая сказочная речка: вода синяя, чистая, каждый камушек видно, песок золотой и серебряные ивы на берегу. Мы вдоволь напились, наплавались, нанырялись, и я поспорил с Петровой, что просижу минуту под водой.