Лунные грезы
Шрифт:
Корри закрыла глаза. Она все еще не вышла из образа и подсознательно ожидала, когда взмах дирижерской палочки вновь оживит ее. Месье Бейер прав: в Неаполе все было иначе. На сей раз она пела потому, что заставила себя, истратив на это всю энергию до последней капли.
Но тут восторженный лепет комментатора прервал другой голос. Деловитый, резкий, чуть нетерпеливый.
– Приносим свои извинения за то, что прервали трансляцию из «Ла Скала», поскольку считаем необходимым срочно предупредить водителей, оказавшихся на шоссе между французской границей и Лугано. Там произошла серьезная
Корри застыла. Казалось, прошла вечность, прежде чем она осознала сказанное диктором. Возможно, она просто не расслышала имя? Нет… слишком велико совпадение. Это он.
Девушка ошеломленно уставилась на приемник. Сообщение снова сменилось передачей из театра. Комментатор почти визжал от восхищения:
– Через несколько минут занавес вновь поднимется. Чем удивит нас следующий, последний акт? Публика наэлектризована и не может дождаться окончания антракта…
Панегирик продолжался, но Корри уже ничего не слышала и, к удивлению костюмерши, порывисто вскочила:
– Послушай, Мартина. Найди мне месье Бейера. Скорее.
Женщина с ужасом уставилась на Корри:
– Но, мадам, ваш костюм… волосы… Осталось пять минут.
– Знаю. – Корри изо всех сил старалась сохранить спокойствие. – Поспеши.
Глава 17
Зал возбужденно гудел. Последние зрители поспешно рассаживались по местам. Антракт кончался. Вот-вот поднимется занавес. Лица горели, глаза блестели предвкушением чуда. Люстры медленно погасли, но оркестр молчал. Тяжелый занавес чуть раздвинулся, и на сцене появился седовласый человек в черном фраке. Посвященные узнали в нем Карла Бейера, дирижера, открывшего новый талант.
– Синьоры!
Тихий голос с легким австрийским акцентом мгновенно приковал внимание театралов. Бейер помолчал, дожидаясь, пока тишина установится до самой галерки.
– Вы слышали Недду и Коломбину. Представляю вам мадам Модена.
Общий ошеломленный вздох был ему ответом. Люди вставали с мест, вытягивали шеи, пытаясь понять, что происходит. Неужели эта необыкновенная женщина собирается нарушить вековые законы и традиции?!
Вперед выступила певица… или сама Коломбина, в театральном костюме, грациозная и неуловимая, но знакомая, как лицо на старинном портрете. Она вся сияла и переливалась, словно весенний закат, но ничто не могло затмить магнетизма этих огромных невероятно скорбных глаз. Она покачала головой, чтобы остановить лавину аплодисментов. Месье Бейер незаметно скрылся.
Зрители и певица долго смотрели друг на друга.
– Жаль, что я не вижу вас, – раздался чистый ясный голос Корри.
И будто по волшебству свет в зале зажегся. Женщина на сцене улыбнулась. Публика затаила дыхание.
– Уже лучше. – Певица трогательно-умоляюще протянула вперед руки: – Мне нужно сказать вам кое-что важное. Я сегодня не буду петь.
Наступившее ошеломленное молчание прервал рев
– Теперь я объясню вам почему. – Корри вздохнула и снова улыбнулась. – Позвольте сказать, что петь гораздо легче, чем говорить. Так трудно найти нужные слова! Но ведь теперь у нас есть нечто общее, верно? Поэтому я чувствую, что вы поймете. – Она на миг остановилась и подняла лицо к прожектору. – Знаете… Io amo.
Она сказала эти два слова на красочном неаполитанском диалекте. Такое простое, откровенное признание: «Я люблю». И все же она сумела высказать неизмеримо большее.
– Я живу, дышу этой любовью. И только поэтому вы собрались здесь, и я пою для вас. Это суть самой жизни.
Люди начали перешептываться, на этот раз снисходительно и понимающе. Женщины с полными слез глазами поворачивались к своим спутникам.
«Мы тоже были молоды когда-то, – казалось, говорили они, – ты ведь не забыл, милый? Ах, какое время, какое чудесное время…»
Корри выпрямилась. Лицо стало суровым.
– Но мой любимый… – Она запнулась, но тут же взяла себя в руки. – Он попал в беду и нуждается во мне. Сейчас. И важнее этого ничего быть не может. Поэтому я должна быть рядом.
Тревога, звучавшая в ее голосе, передалась слушателям. Кажется, в зале не было ни одного человека, который не посочувствовал бы несчастной девушке.
– Я могла бы трусливо сбежать, ничего никому не сказав, но считаю, что вы должны знать все. Поймите и простите меня.
Какое-то мгновение все молчали. Потом зрители, все как один, встали с мест, оглушительно аплодируя, что-то восторженно крича. С балконов и лож на сцену посыпался дождь цветов – розы, гвоздики, орхидеи. Корри пораженно уставилась на яркий ковер, потом подняла орхидею и заткнула за корсаж.
– Не знаю, когда мы увидимся в следующий раз, друзья мои.
И хотя по щекам ползли слезы, ее улыбка была такой ослепительной, что затмила даже свет прожектора. Корри выступила вперед, широко раскинула руки, как будто желая обнять весь зал:
– Недда сегодня не умрет!
– Доктор Юбермейер! – панически взвизгнул регистратор приемного отделения.
Хирург, недовольно хмурясь, остановился. Добропорядочный законопослушный швейцарец всем своим существом яростно протестовал против столь грубого нарушения больничного распорядка.
– Что вы здесь делаете? Почему оставили свое место?
Служащий испуганно оглянулся.
– Я не виноват, герр Юбермейер… это посетительница.
– Посетительница?
Доктор с трудом скрыл удивление. Непонятно, как она оказалась здесь этой зимней полночью, когда все дороги по обеим сторонам Альп безнадежно завалены снегом, а воздушные рейсы отменены. Даже подступы к больнице, несмотря на постоянные усилия санитаров и водителей снегоуборочных машин, были занесены.
– Да, доктор. Говорит, что приехала к пациенту из пятьдесят первой.