Лууч

Варлашин Сергей Александрович

– Четвертый год, я живу в этом доме, и каждый день отправляюсь на поиски, этих самых плодов – Великого Пробуждающего Древа, но за все это время, мне еще ни разу не удалось найти их, и тем более этого Древа. Я не из этих краев и живу далеко отсюда, до моего родного дома, где живет моя семья, жена и дочь, несколько месяцев пути. – Он замолчал, грустно улыбнулся воспоминаниям и продолжил без тени улыбки. Однажды, в моем родном городе Мализерн, в последний день лета, мы втроем пошли на прогулку, за черту нашего поселения, погода стояла солнечная и мы ушли далеко от дома, потеряв счет времени. Был праздник, день Щедрой Сборницы, последний день до скорого сбора урожая. Все жители собирались под вечер и гуляли на виноградной площади с вечера до глубокой ночи, ведь по поверьям, чем длиннее ночь гуляния, тем лучше выдастся урожай, хоть и все понимали, ведь последний день ничего не решит, но такой обычай предков. Праздник начинался к вечеру,

когда темнело, разжигались большие костры, множество факелов и ламп, на виноградной площади становится так красиво, светло и уютно, что на это приезжают посмотреть со всей округи. Солнце клонилось к горизонту, мы шли назад, но нас все равно застали сумерки. Это ничего, в родных краях, даже в полной темноте невозможно заблудится, тем более, если идешь, по более-менее прямой дороге. Мы уже почти пришли, заслышали голоса собиравшихся на площади местных жителей, даже увидели свечение от сотен огней, сумерки уже совсем сгустились, как вдруг, во время перехода, последнего ручья вброд, донеслось тихое рыдание.

Я сразу определил направление и направился помочь, оставив жену и детей у самого ручья. В каких-то нескольких метрах, в высокой осоке, лежала темноволосая женщина. Она свернулась калачиком и горестно плакала, конечно, я сразу успокоил ее, помог подняться, взяв ее под руки с Миловирой, так зовут мою жену, отвел ее в деревню. Женщина молчала всю дорогу, и кого-то мне очень напоминала, но я никак не мог понять кого, нам пришлось отвести ее к себе домой.

Оказавшись дома, мы в первую очередь усадили ее в мягкое кресло, положили на плечи теплый плед и дали чашку теплого молока с разведенным медом. Миловира убрала с ее лица волосы, при свете как выяснилось темно-рыжие, да попросила мою дочь, разогреть ужин для гостьи. За прядями скрывалось чистое, без веснушек лицо, да большие, черные глаза, они были обращены в одну точку на полу, ее бардовое платье тоже оказалось опрятным и темно-синие туфли, новенькие, без пылинки, как будто только что одели, выдавали в ней женщину благородного происхождения. Только я все не мог побороть чувства, что знаю ее, но в упор не узнаю. На щеках ее, мы сразу увидели, обозначенные блеском, дорожки от слез. На вопросы, как ее зовут, где она живет, что с ней приключилось, она ни как не реагировала. Чем больше она смотрела на меня, мою жену и дочь, тем сильнее лились ее слезы. Я посмотрел на Миловиру, встретился с ее взглядом и мы благоразумно решили оставить ее одну, отдохнуть и просто прийти в себя, а сами зашли в свою комнату и там, обсудить, как поступим дальше.

Не успели мы проронить и слова, как раздался звон бьющейся посуды. Я выскочил обратно и увидел мою девочку на полу, рядом лежал поднос с разбитой тарелкой и ее содержимым, знакомой незнакомки нигде не было, точно она испарилась. Припал к дочери, но та лежала без чувств, с открытыми глазами, а взгляд был невидящий, точно чем-то затуманенный. Вскрикнула Миловира, вбежавшая следом, увидев обмякшую дочь в моих объятиях, бросилась к нам, но вдруг, совершенно ниоткуда, появилась та рыжая незнакомка и сверлящими, черными глазами, уставилась прямо на нее. В миг глаза моей красавицы жены, тоже затуманились, ноги подогнулись, и она осела на пол, там, где была. В бешеной ярости, я вскочил и не владея собой направился прямо к рыжей. Молниеносно вынес обе руки, чтобы схватить ее, хорошенько тряхнуть и бросить о пол, даже коснулся кружевного платья, но пальцы прошли насквозь и тут она словно исчезла, как будто ее и вовсе не бывало в моем доме. – На этом рассказчик затих.

В его выражении лица, Лууч уловил, глубокую печаль и наряду с этим полное спокойствие, некую отрешенность произошедшего. Выходит он имеет огромную внутреннюю силу, раз уже четвертый год подряд, не опускает руки. Тем временем, Головус вновь как будто ожил и продолжил.

– С тех самых пор, мои любимые жена и дочь лежат на двух ложах, в главной комнате родового дома. Глаза их постоянно двигаются, точно, что-то все время видят, а когда приподнимаешь им веки, понимаешь, что глаза эти невидящие, на них словно пелена из тумана, и все это время они видят грезы, бесконечные сны, мечты и видения. И нет средства в этом мире другого, способных вернуть человека из мира грез, кроме как плодов Великого Пробуждающего Древа, но только человек чистый душой способен отыскать их, в бесконечных просторах Синтейевского леса.

– Неужели не нашлось, за все время никого, кто способен пробудить их ото сна, доктора там или человека владеющего гипнозом, или еще чем в сходной сфере? – Спросил Лууч, зачарованный рассказом.

– Не все так просто, мой маленький друг. Конечно, первую неделю я приводил в дом всех местных эскулапов, но не было от них никакого толку, голубушки мои просто лежали, дышали и не реагировали ни на что, что происходило в комнате, даже на порошки и резко

пахнущие препараты. Ни музыка, ни шум, ни легкие щипки или похлопывания по щекам не дают абсолютно никакого эффекта, даже румянец остается, страшнее летаргического сна, само собой за ними постоянно ведут наблюдение, следят и ухаживают по очереди мои знакомые сиделки. – Хозяин дома почесал подбородок и следом отвечал дальше. – Потом приезжали из далека, хваленые и известные лекари, были и шарлатаны, но были и настоящие чаровники, только в итоге все равно разводили руками.

А однажды, на второй месяц моих мытарств, заехал я в одну маленькую деревеньку, прямо посреди леса, дороги даже толковой нет мимо нее, а та что есть, почти не утрамбована и местами заросшая, так что приходилось слезать с лошади и искать ее временами. Показалась, значит посреди леса, домишка одна, затем другая, ну я и поехал в их сторону. Дай думаю, дорогу узнаю, к городу Верхалу, мне там рекомендовали одного местного целителя, да сам на ночлег остановлюсь, если пустят, коня не мешало бы накормить, в таких малых поселениях часто чужаков не пускают на ночлег, да еще и собаками прогнать могут. Деваться некуда, в лесу темнеет быстро. Подъехал к ближайшему дому, спешился, постучал в дверь, слышу, внутри заерзали, но открывать не стали. Отошел, взял коня под узды, подхожу к следующему дому, в окнах тоже свет не горит, не успел у двери оказаться, вижу, на окнах шторы задергивают, развернулся и уже верхом последовал меж домов, до самого конца деревни, домов то немного, десятка два. В конце улицы, поперек единственный дом стоит, он же и последний, а в окнах слабо мерцает желтый свет, последовал к нему. Пока шел, в других думушках, по пути два раза дверью хлопали, да шумели засовами, затворялись от меня, стало быть.

Я приблизился к единственному жилищу, источавшему свет, оглянулся, первых домишек, уже не видать, так темно стало, так еще и туман появился внезапно. Обернулся, вынул ноги из стремян, опять спешился, сделал пару шагов в направлении двери и тут мне навстречу вышел седой старик, со стеклянной, горящей лампой, в руке. Он приподнял голову на меня, ростом он был как раз на голову ниже, посмотрел и молвил.

– Заходи, добрый сын, весь вечер жду тебя.

Дал мне, масляную лампу свою и молча, указал на стойло справа. Дымок сначала зафырчал, но стоило мне взять его, отвести в стойло, тут же затих и занялся зерном.

Туман уже загустел, как кисель, в полной темноте ни стало видно абсолютно ничего. Приятная на ощупь цепь в ладони и тяжесть, на которой висела лампа, внушала уверенность, а мягкий свет озарял туманную тьму, только на пару шагов вокруг, я закрыл ворота и вышел наружу. В этот момент меня охватил липкий страх, причины как таковой сразу определить не удалось, но я чувствовал всем своим существом , мне не стоит отходить даже на пару ярдов от дома. Там где только что стоял Дымок, из темноты донесся шорох, потом подобие множества маленьких шагов, я вовсе не из пугливых, но когда шорох, сменился скрипучим лязгом, послушно слушаясь, советам добросовестной интуиции, я за пару мгновений попал на крыльцо, а оттуда внутрь дома. На этом шум сразу прекратился, а старик уже стоял в проходной с подсвечником, с пятью горящими свечами и мягко улыбался мне. Его длинное до пола одеяние, покрывало великое множество толстых веревок, нитей, завязок, и кожаных шнурков.

– Хорошо, что не пошел на шум. – Заметил старик. – Разувайся, у меня тепло, ковры, да проходи располагайся, в ногах правды нет.

Внутри дома, под потолком, везде были развешаны причудливые конструкции, самых разнообразных, а порой и совсем гротескных форм, в одной узнавалась птица, но странная, с человеческим лицом, все они выполнены из каких-то веревок, перьев, бусин, веток и прочих мелких деталей, разглядеть которые, проходя мимо, не удалось. Вместо пола в некоторых местах, росла трава, настил просто напросто отсутствовал, там лежали плоские камни, старик велел ступать по ним и ни в коем случае не мять траву. Дойдя до основной жилой комнаты, он представился как Унтшар, предложил чаю и оставаться минимум до восхода солнца, за что я его тут же поблагодарил, а заодно и за предложенный ночлег, особенно на фоне холодности местных жителей. Мне велел располагаться на резной скамье, прямо напротив стола, по-турецки.

– К чужакам всегда относятся с подозрением. – Заметил старик, занимаясь посудой у открытого огня в печи. – Но основная причина, это обыкновенный страх перед опасностью, только что ты и сам в этом наглядно убедился. Ночью все жители Норсклы, так называется наша деревня, запирают двери, ставни и ворота, тем более не зажигают свет, чтобы не привлечь внимание.

Чай к этому времени был готов и он поставил его к прочим снастьям на стол. Между нами две крупные чаши, доверху наполненные ароматным травяным настоем, рядом с полным подносом выпечки.