ЛВ 2

Звездная Елена

— Хватит!

— А еще не все, — тихо ответила ему.

И вернулась к блюду покрасневшему, вновь руку протянула, прикоснулась к металлу раскаленному, кожа обожженная зашипела, я бы и сама зашипела, да не обо мне речь сейчас.

— От сердца к сердцу, от ведьмы к ведьмам, от истины к истине…

Мне пытались помешать.

Всеми силами пытались.

Меня пытались остановить.

Но в любой битве исход решают — упорство и вера в свою правоту. Мое дело было правое! И как бы ни была страшна моя правда, она оставалась правдой! А потому

я вцепилась в блюдо, удержала его от уничтожения усилием непомерным, и довела дело до конца. До самого конца.

От сердца к сердцу. От ведьмы к ведьме. От истины к истине!

И когда завершила — осыпалось блюдо серебряное стеклом битым на пол, растворилось и протекло через щели в полу серебристыми лужицами расплавленного металла. Осела обессиленная я, спиной к печи привалилась, глаза на миг закрыла…

— Сеанс одномоментной связи, — задумчиво проговорил аспид, переступая через расплавленный метал и, направляясь ко мне. — Ну как, легче стало?

Подошел, присел рядом, взял мою ладонь правую, что сплошным ожогом стала, подул… и начали сходить волдыри страшные, заживать кожа пострадавшая.

— Теперь легче, — прошептала я.

Аспид опустился передо мной на одно колено, продолжая все так же держать руку — раны исчезли, теперь исчезали шрамы.

— Объясни мне, — вдруг сказал господин Аедан, — зачем? Ты ведь хозяйка леса, у тебя своя война, и что-то я не заметил здесь ни одной ведьмы, ведунья. Ты одна последний оплот нечисти защищаешь, но при этом — собой рискуешь, чтобы сказать ведьмам страшную правду жизни одной из… вас. Почему?

Моя рука в его ладонях казалось белой-пребелой, как снег на остатках сгоревшего дома, почерневшего от страшного пожара… так жутко стало, захотелось руку отнять, но аспид удержал — не все еще вылечил.

— Почему? — повторила я слово его последнее. Вздохнула, да и ответила устало: — Потому что так правильно. Потому что — правда. Потому что — беда у нас общая, и враг один.

Прищурил глаза змеиные аспид, да и вопросил:

— И кто же враг ваш, Веся?

Мягко я ладонь все же отняла, за то что излечил спасибо, за то что защиту обеспечил вообще поклон поясный, а вот страшен все же не передать как, потому и держаться хотелось подальше. Однако ж все равно ответила:

— Наш общий враг — маги, аспидушка. Маги.

И поднялась я.

А аспид остался стоять на колене одном, голову опустив, а руки его от чего-то вдруг в кулаки сжались.

— И тебе есть, за что ненавидеть их? — спросила, догадливо.

Но аспид лишь головой мотнул отрицательно, а затем хрипло повторил мною сказанное:

— Маги…

Да поднялся стремительно, рывком, передо мной встал, в глаза мне заглянул и вопросил хрипло:

— И сильно ты ненавидишь магов, ведьма?

И главное вопросил так, словно сам не то что маг, а цельное магово сообщество. Даже неловко стало. Но все же ответила честь по чести:

— Скажем так, аспидушка, в этот лес ни одному магу не войти, будь он хоть золотой весь. Так понятно?

Аспиду понятно не было. Стоял

он, на меня глядел странно как-то, и вопрос последующий тоже странным оказался:

— А коли маг тебя полюбит, а ты полюбишь его… Что тогда, Веся?

Тут уж и я прищурилась, да с подозрением, и молчать не стала, заметив:

— А что-то вопросы у тебя странные, аспидушка.

— Сказала ведунья, что собой рисковала, чтобы сообщить правду ведьмам, — издевательски поддел аспид. Но вдруг вновь стал серьезным, и произнес: — Так каков твой ответ?

Головой я покачала неодобрительно да сокрушенно, на аспила посмотрела и тихо ответила:

— Даже если больше жизни любить буду, в этот лес, аспидушка, ни один маг не войдет. Никогда. Как бы не любил меня он. Как бы не полюбила его я. Ни-ког-да.

Судорожно вздохнул аспид, словно ударила его словами этими. От того и добавила мягко:

— Я не спрашиваю, откуда ты пришел, да кто научил тебя магии, аспид. Но об одном предупредить должна — не доверяй магам. Даже самым хорошим. Самым верным. Самым, казалось бы, честным да праведным. Не доверяй им.

С болью посмотрел на меня аспид, и не сказал ничего, но несогласен был, совершенно не согласен.

— Мое дело предупредить, а что со своей жизнью делать тебе самому и решать.

Аспид отвернулся, словно сдержаться хотел, в печку рукой уперся, будто удар сейчас выдержать с трудом пытался, и понятен такой жест, иной раз для того, чтобы ровно стоять, опора требуется… да только мне в таком положении жутенько было… Аспид, он мне по утру нестрашным показался, а сейчас вот…

— Так, сколько там твоя цена была? — намекнула ненавязчиво.

Промолчал. Затем резко голову повернул, в глаза мне поглядел, да и ответил хриплым голосом:

— Хотел, чтобы ты с человеком одним встретилась, да видно доказывать тебе что-то без толку, Веся. Потому иной цена моя будет. И плевать на все. Буду как ты — жить одним днем, верить в справедливость, делать, что хочется и поступать так, как считаю правильным, вопреки всему. А знаешь, чего мне уже очень давно хочется, Веся?

Я не знала, и вдруг подумала, что мне не особо-то и знать хочется. Но ответить не успела — аспид внезапно наклонился, и выдохнул, обжигая мои губы дыханием:

— Этого.

И теплые сухие губы, такие мягкие, совсем как человеческие, накрыли мои поцелуем. Осторожным, бережным, уверенным, долгожданным… Так путник, что плутал по выжженный степи долгими полными мучений днями, припадает к роднику, жадно делая глоток за глотком и не веря, что желание, давно наваждением ставшим, исполнилось. В данный миг исполняется… Да прерваться может, и от того, на миг теряя рассудок, путник готов снести все на своем пути, только бы его не останавливали.

Так и аспид — руки мои, что оттолкнуть его попытались, перехватил, вверх вздернул, одной своей сжал, а второй обхватил шею да часть лица, чтобы не отвернулась — не вывернулась, и целовал, словно умом помутвшийся — жадно, голодно, хоть и понимал — не насытится.