Любава

Ручьев Борис Александрович

2

То ли с ветру, с устатку, с натуги по весне я чуток занемог. Вся бригада меня врачевала… И бетонщики, как доктора, дали мне всяк свое одеяло, снова спать уложили с утра. …Вот гудки перетаяли где-то, и, сдаваясь бредовому сну, сердце к солнцу взмывало кометой, снова падало в стужу, ко дну. Будто в мозг мой все жилки стучали, и как гром рокотнул из-за гор: — Где живет тут бригадный начальник, наш земляк, боровлянский Егор!.. Словно оземь ударилась память, бред, как пламя, метался и гас, и погас невзначай со словами: — Бригадир! Проживает у нас… Значит, это по должности строгий, учиняя полдневный обход, сам кому-то на нашем пороге комендант наш острастку дает: — Только вам здесь, гражданка, не место! Тут, считай, монастырь. Но — мужской. Кто сама-то вы? — Мы-то! Невеста! — Не пущаю… — А кто ты такой? Как воскрес я тогда из-под груды одеял, пропотевших дотла, не боясь ни стыда, ни остуды, чуть не этак, в чем мать родила. Прямо с койки, броском волкодава коменданта настигнув в сенях, говорю: — Так ведь это ж Любава! Ты, начальник, и впрямь, как монах… А Любаву узрев, будто пташку, что стомилась, в пути изморясь (полушубочек — нарастопашку, на подоле и валенках — грязь): — Залетай, — говорю, — золотая!.. И, вовсю распахнув два крыла, будто впрямь высоко залетая, во дворец наш Любава вплыла. И глядит на меня, как в обиде, дескать, ясно: незваный не мил! Года два парень девку не видел, а увидел — язык проглотил… И нашло мне на разум затменье, вроде тучки на солнечный свет, сердце бьется в чудесном смятенье, надо слово, а умного нет. — Как дела? — говорю. — Любо-мило! Все дела будто сажа бела: две депеши в твой адрес отбила, а по городу пеша пошла. Шла, как дура, несыта, немыта, с каждым встречным вела разговор, где живет, мол, герой именитый, преподобный строитель Егор! Некорыстно твое именитство, тут вас тыщи героев таких. Ну а ежли решил не жениться, дело ваше, товарищ жених… — Да уймись ты, — прошу, — хоть на милость! Чай, не женка, а прешь на скандал. До сих пор ты мне снишься, как снилась, а депеш — и во сне не видал. Верно, где-то на торных дорожках, по сухим да обжитым местам ходит почта в казенных сапожках и неделю не жалует к нам. Будто камень свалив стопудовый, легким сердцем желая вздохнуть, покрестила Любава, как дома, лоб да плечи, да мощную грудь. Как почуяла высшую смелость, ту, что с ходу берет города, руки вымыла, переоделась, космы в косы сплела. И тогда в белой, смытой до дырок холстине, тканной впрок до гражданской войны, преподносит мне мамкин гостинец, хлеб да соль от родной

стороны: вроде шаньги — ржаная коврига да кирпичного цвета калач… И раскрылась Любава, как книга: — Вот, Егорша, хошь смейся, хошь плачь! Дожилась Боровлянка до крышки, обносилась, считай, догола, пашаничку сдала как излишки, на ржаные хлеба перешла… Дескать, кончились свадьбы-гулянки, кулакам снарядили обоз, и отныне в одной Боровлянке две коммуны да третий колхоз! Каждый вечер собранья да сходки, в каждом доме галдеж да дележ. Терпят люди по доброй охотке, им по нраву, а мне невтерпеж… «Ладно, дескать, за вести спасибо. Вся ты, — думаю, — мне по плечу, хоть и нрав твой маленько… с загибом…» — Ну, так что ж, — говорю, — излечу!.. А над нами, глуша в ту минуту охи-вздохи, смешок, шепотки, как взыграли, подобно салюту, мирового гиганта гудки. И явилась, умаявшись за день, в свой барак на законный ночлег вся родня по жилью и бригаде — сто, считая меня, человек. Прямо с ходу из жаркого дела — в драных робах, в бетоне, в поту, вся родня моя тут разглядела раздобытую мной красоту. И хохочут друзья: — Стенька Разин! У какого такого царя, в чьей земле ты опять напроказил, чью ты дочку увел втихаря?.. А Любаве бы спать, да не спится, в людях — словно сама не своя… — Не тушуйся, — кричат, — молодица! Не оставим тебя без жилья… Через тын комендантского склада, тес да гвозди добыв на ура, сей же час штурмовая бригада заработала в три топора. Угол мой, продымленный махоркой, бригадирский мой штаб-арсенал за тесовой двойной переборкой не светелкой, а клеткою стал. Жил у нас некий спец из мехцеха, так и тот расстарался, как мог: взял да врезал в косяк ради смеха нутряной иностранный замок… Всё дивилась Любава замочку, в дверь вошла, поигралась ключом… И вселила себя в одиночку, вроде даже и я ни при чем.

3

Словно кто-то вдруг помер в бараке… Каждый голос слегка поутих. Матерщинники и забияки разом стали смиренней святых. Две гармони, вздохнув, онемели, свет погас через двадцать минут… На денек, на другой… На неделю замер наш холостяцкий приют. Курим в сенцах, шагаем степенно. А чихнем, так и то невзначай. Даже чай-кипяток перед сменой молча втемную пьем по ночам. В эти смутные ночи апреля, признавая Любавин режим, как бездомный бобыль-погорелец, я кочую по койкам чужим. И трунят мужики без пощады: — Пропадешь, бригадир, ни за грош! Видно, девка — мудреней бригады, коли ты управлять ей не гож… Шутка шуткой, кому-то забава, а меня прострелила насквозь. И сказал я: — Живем мы, Любава, людям на смех, как нелюди — врозь. Пьет Любава чаи преспокойно: — А моя-то какая вина! Без венца, — говорит, — да закона все равно я тебе не жена. И пошто нам, Егор, торопиться! Нонче в мире, пущай не для всех, пост великий, страстная седмица, — девке мыслить по-бабьему — грех… Мне в страстях моих пост не помеха, но, как взводный в армейском строю, так и я на строительстве цеха! Даже в штабе его состою. И теперь, по велению штаба починая ударный сезон, мне просить выходной у прораба ради свадебных дел — не резон… Дорог день твой, весна пятилетки, и работушки — невпроворот. А невеста из собственной клетки все равно никуда не уйдет!.. Вот и парюсь — хоть праздник, хоть будни, в жарком цехе с темна до темна. А Любава то спит до полудня, то часами глядит из окна, то, последний червонец запрятав аж под кофту, чтоб вор не достал, как пойдет на весь день до заката отоваривать свой капитал. Ходит, ходит, а выходит кукиш! Хоть Любаве товар и пригож, а деньгою, его не укупишь, не заробив горбом, не возьмешь. Как назло ей, придумали люди ордер, карточки, пропуск, талон… Против этой рабочей валюты никакой капитал не силен. Примечаю: привяла Любава, то ли жизнь, то ли харч не по ней. Словно в кровь подметалась отрава, дни всё краше, а девка — бледней. Я прошу: — Не тоскуй!.. — Не тоскую… — Не хвораешь ли?.. — Вся на виду… — Может, должность займешь поварскую? Так хоть завтра же в цех отведу… Все сто раз я отмерил как будто, а Любава отрезала враз: — Ты мне крылышки службой не путай, коли сам в ней по горло завяз…

4

Вот живем себе в истинной были, дни считаем по графику смен, божьи святцы давно позабыли, а церквей не видать и во сне. И Любава под нашенским кровом, возле наших затей и забот, старый стиль перепутала с новым, спутав свой календарный подсчет. Шла бы жизнь моя, как по линейке, но, видать, что по важным делам секретарь комсомольской ячейки вдруг намедни пожаловал к нам. А такое бывает нечасто, чтобы сам, да к ночи, да врасплох… Хоть и молод, а все же начальство, ну и парень, известно, не плох. Для острастки, не ради прикраски, смотрит в корень, навылет, в упор, чуб казацкий, кожан комиссарский, так ведь смолоду форс не в укор. Как велел он, мы свету наддали, спящих будим, мол, спать недосуг, отодвинули койки подале. Стол на круг. И расселись вокруг. И глядим, не скрывая опаску, видно, шибко недобрая весть… Встал наш гость, словно каменный весь: — Завтра лодыри празднуют пасху! А промеж вас охотники есть?.. Сразу легче вздохнулося хлопцам, сто тревог отошло будто в пляс. Кто смеется: — Без нас обойдется… Кто хохочет: — Нас график упас… Слово «пасха» сквозь две переборки услыхав даже в час забытья, из своей позабытой каморки вдруг выходит Любава моя. Стала в тень, с секретарского чуба сонных глаз не сводя, как сова… А товарищу вроде бы любо, улыбнулся товарищ сперва. Словно ожил, расправился, вырос. — День у нас, — говорит, — не пустяк! В бой идем против старого мира, кто не вышел, тот — внутренний враг. Вот он, фронт наш, — за каждым окошком, мы, свой пот проливая на нем, всяк на совесть, не токмо что с ложкой, новый мир без креста создаем… Мы пока и в уме не сличали цех свой с фронтом и с боем свой труд. Только мера та, как величанье жизни нашей, пришлась по нутру. А товарищ, часов не считая, души наши тягая в полет, словно карту земную читает с озаренных Госпланом высот, говорит, будто песню поет: — Славен город наш, страдный отныне, славен город наш будет всегда, будто первая в мире святыня с вечным чудом людского труда. И да здравствуют будни начала и ударники черных работ!.. А в окошке звезда отгорала, ночь пасхальная шла на исход. Смолк товарищ, коль время приспело, с этой ночи нам чем-то родной, чуб откинул со лба и несмело улыбнулся Любаве одной. Только губы поджала в полоску, да глаза для красы отвела… Заявляет Любава по-свойски, как юнцу из чужого села: — Где уж здешним местам до святыни, чё плести понапрасну хвалу, — храмов тутока нет и в помине, а сортиры — на каждом углу… Так и крякнули мы тут могуче от конфуза за экую прыть. Тоже — правда! А чем ее крыть? Вот уж подлинно гром не из тучи, всем деревня дала прикурить, все святое свела наизнанку так, что сразу никак не помочь… И спросил секретарь: — Вы, гражданка, невзначай не кулацкая дочь?.. И, признав себя всех виноватей, как ответчик, по чести встаю: — Вы, товарищ, меня извиняйте за гражданку, невесту мою… Дескать, сдуру — язык у гражданки часом тоже как внутренний враг. А сама — из моей Боровлянки. И отец — мой сосед. Середня-а-ак!.. Хоть горела Любава, как свечка, принимая на людях сором, в первый раз, не сказав ни словечка, пожалел я ее не добром: «Кабы ведать сперва да поболе обо всех твоих думках и снах, не бывать бы тебе моей болью, не смешить бы мне мир в женихах…»

Глава третья

1

А меж тем той пасхальной порою слух прошел из барака в барак, как один бригадир Бетонстроя по женитьбе попался впросак. Вот приехала к парню на стройку та зазноба, что в сердце живет, а у парня гармошка да койка — все имение, весь обиход. Нет ни чашки, ни ложки, ни плошки, по-хозяйски сказать, ни шиша! Да и девка — не клад по одежке, но сама по себе хороша… Слух — не диво. Но словно бы ради дел каких да картежной игры как поперли к нам (в гости к бригаде!) со всего околотка шабры. Бьем тузами носы вместо кона, байки баем до самого сна. По причине сухого закона, как монахи, поем без вина. Словно парни, по таинству чести, вспомнив милок, столь дивных вдали, при чужой ненаглядной невесте посиделки себе завели. Пусть сама никому не знакома, и Любаве никто не знаком, но сияет она, как икона, с деревянным в сей миг языком. Только искоса глянет на лица, не дыша запечатанным ртом, слово лишнее молвить боится, песню спеть, посидеть за столом. То зардеется, то побледнеет, в клеть пойдет — повернется назад, чтоб тайком не смеялись над нею за чудной боровлянский наряд. Ну а гости кряхтят от старанья, кабы девку с незримым венцом не смутить, не спугнуть, не поранить жадным взглядом да острым словцом. Как посмеешь тут гостю любому указать от ворот поворот! По полям, по Любовям, по дому истомился мой кровный народ. Кто здесь главный, не ведаю сам я: парни тут — словно рыба в воде, заплывают и дядьки с усами, а без дедов нет жизни нигде. Вот заходит такой бородатый старичище, в саженную высь: — Кто надумал жениться, робяты? Покажись!.. Я смеюсь: мол, юродствует старый… А старик до суровости строг: — На-ко, внук, — говорит, — вместо дара на хозяюшкин стол… образок!.. И торжественный не понарошку, непонятный, как бог Саваоф, подает деревянную ложку, золоченую, райских цветов. Ох, и ложка… Мастацкой обточки! Будто в масле на вид и на вкус… И на донце — в тройном ободочке, как сердечко, карминовый туз. А зачем она мне, грамотею, кто от личного скарба отвык! Но души моей не разумея, хвалит дар свой настырный старик… По законам бурлацкого рода, будто сытости вечный залог, эту снасть при закладке завода старый с Волги в котомке берег. Быть ей, стало быть, чьей-то обновой, раз владетелю ейному тут в постройковой рабочей столовой ложку прямо во щах подают. — А покамест и чурка сгодится, старый быт хошь и гоним во гроб, а твоей, — говорит, — молодице новый быт не припас Церабкоп… А взаправду, у нашего быта столько было помех и прорех… И в обед в заведеньях Нарпита ложек нам не хватало на всех. Но рукою не тронув покуда ложку — бывший бурлацкий кумир, злюсь: — На черта мне эта посуда? Не босяк же я, а бригадир!.. Аж старик заморгал, как спросонок, будто впрямь удивляясь тому. — Ишь ты, значит, какая персона! Ну и ладно. А спесь ни к чему… Это баре, мол, были спесивы, ели-пили на наши рубли, управляли казною России, нам на ложки сберечь не могли… А теперича съехались к папам, чтоб задать нам по-римски «капут». Ну и мы, мужики, не культяпы, пусть они там без нас проживут… Сам запыхался со смеху старый, гости с хохотом сбились в проход, и Любава платочек достала, прикрывая разинутый рот. Кто-то сбоку мне шепчет с укором: — Что ты, милай… Примай, не гордись. То ж старшой наш… тот самый, который… Землекоп… Мировой рекордист… …Ни во что моей власти не ставя, с той вечерки сбесились шабры, как по сговору, прямо Любаве всякий хлам волокут как дары. То портняжьи, то прочие снасти, чугунок, сковородку, поднос. Даже кошечку дымчатой масти незнакомый татарин принес. Ожила, оснастилась каморка для покоя, еды и питья… Столик, тумбочка, синяя шторка — все хозяйкино, только не я.

2

Поутру, с цеховой разнарядки замечаю без всяких обид, как меня в любопытной приглядке чуть не всяк разглядеть норовит. Видно, слух донесло и досюда, а легко разве, чуя, в чем суть, перелетному, вольному люду на того чудака не взглянуть, что, в душе оказавшись тихоней, перед девкой в любовном плену, в самом что ни на есть Вавилоне, сам завел себе чалку — жену. Я-то жизнь разумею толковей, но и то удивляюсь порой: вроде правда, что сердцем прикован ко всему, что сработано мной. И шагаю с бригадой по цеху, долг приняв на себя за двоих… А ведь домна мне вовсе не к спеху, денег надо не больше других… В самый полдень (мне это не ново), работяг проводив на обед, по внезапному, срочному зову прихожу в цеховой комитет. На железном (из сейфа) престоле ждет меня председатель один. — Чем, герой, — говорит, — недоволен, чем цехком тебе не угодил? Дескать, друг ты, а совести нету, как безродный, женился тайком. Даже мне не шепнул по секрету, не чужие же — штаб да цехком!.. Ну и я называю причину: — Вы ж начальник?! И свой да не свой… — Так суди, — говорит, — не по чину, чин — что бляха, а я — горновой! Как отмаемся, выстроим домну, сам сбегу из чинов на завод. А покамест и мне, горновому, в этом чине хватает забот… И вручает на бланке со штампом, чьим — не в счет, но законным вполне, от ударного нашего штаба в честь женитьбы приветствие мне. А в придачу в конверте казенном со

следами рябых штемпелей целых три промтоварных талона с хлебной карточкой — женке моей. — И живи, — говорит, — здесь хоть вечно с жинкой под боком, как господин. Хлебом-солью тебя обеспечим, в первом доме квартиру дадим… Лишь помыслил я с горькой досады рассказать про Любавину блажь. — Все, — смеется, — спасиба не надо, домне скажешь… бетоном отдашь!.. А на зорьке с последним обходом шел прораб, наказал по пути: — Вы, егоровцы, всем своим взводом не забудьте к кассиру зайти… Наш кассир, уважаемый дядя, не великий, но праздничный чин. — Снова премия вашей бригаде, — говорит, — за ударный почин!.. «За удалый!» — мне чудится ныне. Все же дивно и радостно нам, что на совесть за всё наградными платит город крестьянским сынам.

3

Вышла снова Любава под солнце крепостям Церабкопа на страх с целой пачкой бумажных червонцев, в полной силе, при всех козырях… А к закату сносилась та сила… Отдает мне Любава отчет: — За червонец баретки купила, по печатям гляди: «Скороход»! Три червонца сгубила на ситцы, а к чему столь — самой невдомек: без портнихи тем ситцам не шиться, без пошиву — какой от них прок?.. Хватит на год мне мамкиной юбки, по фасону сойдет, мол, за клеш. А червонцы свои… от покупки, все шешнадцать, бери, коли хошь… И случился меж нами при этом обязательный, как понятой, добрый друг с непременным советом, говорит: — А базар-то на что? Сам своди свою гостью Любаву, а уж там, хоть и втридорога, всякой справы по женскому нраву — как в Парижах. Была бы деньга… Не бывал я в таком обороте, не манил меня редкий товар. Только, если Любава не против, мне не страшно… Базар так базар! А назавтра, обед свой отставив, от бригады налево кругом, как рванул я из цеха к Любаве, и к базару… С Любавой. Бегом. В самом деле, у нас втихомолку, на плешивом бугре городском, не базар — а сама барахолка завелась, как в Париже каком. Тут пропойцы шикуют в загуле, рыщут воры и к каждому льнут, казачье русской горькой торгует, старушонки кресты продают. Козыряя вестями от бога, ворожейки войною грозят… Мне бы плюнуть на всю эту погань да шагать без оглядки назад. Но Любава, не пробуя брода, так и лезет сама в быстрину, в толчее барахольного сброда заприметив приманку одну. И, боясь, что товар перехватят, к самой цели пробившись плечом, смотрит девка… Действительно — платье. Синеморевое… — А почем?.. У торговки в зубах папироса. На товаре — печатный ярлык. — Сто рублей! — говорит. — Без запроса. Высший сорт! Крепдешин электрик! Ну, видать, крепдешин — не дерюга, этот может раздеть догола… У Любавы на миг, как с испуга, даже кровь от лица отлила. Да и я во внезапном запале так и брякнул по правде своей: — Вы, чай, тетя, горбом не знавали, сколько тянут они, сто рублей?! А торговка орет мне публично: — Брось, мужик, не мильтон ты, не поп. Грошей жалко на шик заграничный, хрен с тобою… Катись в Церабкоп!.. Как послушал я теткины толки, дал ей сдачи… До слова. Самой. Как мужик. И пошел с барахолки снова в цех. И Любава за мной. Шла попутно Любава геройски, тем же гневом в согласье горя… А на главном крутом перекрестке: — Слышь, Егор, — говорит, — а ведь зря! Зря добром-то побрезгали вроде, в том бы платье, видать по цене, на любом вечеру при народе не зазорно чьей хочешь жене… Чуть взметнула Любава ресницы, а глаза словно горем полны: — Может, мне, — говорит, — воротиться, сторговаться бы за полцены!.. Душу, что ли, прошибла вдруг жалость, захлестнув неизбывной волной, что Любава мне въявь показалась малой девочкой, кровно родной… — Покупай да носи на здоровье. Ста рублей, — говорю, — не жалей, я такой, что и тыщу зароблю, так ведь ты мне дороже рублей!.. В тот момент на взволнованной ноте, обрывая обеденный срок, новый мир призывая к работе, заиграл над землею гудок. И бежал я взаправду как битый, шаг меняя на полную рысь, только крикнул Любаве: — Гляди там, первым делом — жулья берегись!..

Глава четвертая

1

Сдав бригадный отчет за неделю, поздней ночью вернувшись домой, не нашел я порожней постели для себя, как назло, ни одной… Спит Любава живой царь-девицей в заповедном, запретном углу. На фуфайку да две рукавицы лег и я на тесовом полу. Только спать бы скорее да спать бы, — сам твержу про себя, — как-нибудь доживешь, дорогой, и до свадьбы, лишь бы только в секунду заснуть"… Пусть окошки огнем заливая, о простенки гремя, как прибой, ночь гремливая, ночь зоревая полыхает до звезд над тобой. Пусть под ухом глубоко-глубоко, будто гулом железа хвалясь, то затихнет, то вздрогнет под боком, возле сердца планета Земля. Пусть рабочею ночью весенней, глуби гор аммонитом дробя, богатырское землетрясенье будто в зыбке колышет тебя… Ходит возле да около дрема, нет ей, дреме, ни счету, ни мер…

2

Раным-рано, за час до подъема, в дверь вбегает прорабский курьер. И зовет, будто в бой наряжая: — Кто живой? Выходи наперед! Спите, как господа, горожане, а на город-то буря идет!.. Мы, насилу глаза размыкая, встали, как во хмелю, ото сна. Это что, мол, за пакость такая!.. Где тут буря? Откуда она? А курьер усмехается вроде: — Сам покамест не виделся с ней. Буря где-то у полюса бродит, а придет ли? Начальству видней. По случаю распутной погоды дан вам строгий приказ, мужики: день да вечер — на сон да на отдых, а к полуночи — все как в штыки!.. И пошел наш будильник по свету с легким сердцем… А нам каково? Сна уж нету, спокоя уж нету, впереди словно бой роковой! И Любава, глазища не щуря, смотрит с ужасом в полую дверь, дескать: «Буря идет… Будет буря! Как же жить-то! Что делать теперь?..» Подобрался я к ней исподтиха, взял в полон да прихлынул плечом: — Да не будь ты, — прошу, — воробьихой, буря — сила, а нам нипочем. Словом, вот что, гражданка жилица: нынче, в самый досужливый день, первым делом желаю жениться, хватит тень наводить на плетень!.. А денек, подсиненный лазурью, разгорался во весь окоем… Не почуяв далекую бурю, я почти что забыл про нее. И спокойно шепчу по секрету самым ярым читакам газет: «Как, мол, братцы, пройти к горсовету?» А они мне: — А где горсовет?.. Где… Ну где?.. И тогда, наудачу, весь зардевшись со щек до волос, всем жильцам задаю, как задачу, свой, как чох, неотложный вопрос. …Управленья, конторы, цехкомы, всякий, вроде казенного, дом тут нам с чистых порогов знакомы, наземь ставлены личным трудом. Но никто еще, видно, покуда горсовету не ладил палат в нашем будущем городе чуда, сбитом наспех на таборный лад. И, никак не добившись ответа, вдоль по вольной молве, на авось, под венец городского Совета мне Любаву вести довелось. …Вот и топаем к солнышку прямо, по дорожке, ближайшей на вид. Справа горных белков панорама, слева залпами рудник гремит. А вкруг нас, как на вечном биваке, без границ, вперемежку, вразброд то дорогу заступят бараки, то постройка во весь разворот. Ни былинки, ни дерну, ни наста на земле беспощадных работ, развороченной, дымной, громастой, чуть окованной в утрешний лед. Даже голос пропал у Любавы от такой прямиковой ходьбы через насыпи, рельсы, канавы, сквозь колючую сеть горотьбы. А вдогонку грохочут составы, искры сыплются, мчатся свистки… Даже слезы в глазах у Любавы, жилки бьются в тугие виски. Каждый встречный, любой поперечный отойдет да оглянется вдруг, а спросить о причине сердечной второпях никому недосуг. Нет покудова городу дела, что его коренному жильцу холостяцкая жизнь надоела, а невеста желает к венцу. И шагает за мной, как слепая, будто тень моя, с правой руки, о каменья подметки сшибая, растеряв на ходу каблуки… Шли да шли мы, и даже светило подступающей буре назло грязь отпарило, раззолотило, огоньками ручьи подожгло. Будто с круглой сироткою ласков, сам Любаву, жалея до слез, через все восемнадцать участков я бы с музыкой в сердце понес… Но подолом тряхнув, будто пава, юбку-клеш до колен заголя: — Благодарствую! — молвит Любава, — Нахлебалася я киселя. Целый день, хоть и плачем, а скачем с кочки в яму, то взад, то вперед. Чем не свадьба! Не хуже собачьей… А тебя и конфуз не берет!.. Бога, что ли, я чем прогневила, что на крайний мой девичий час мать родная не благословила, друг сердешный коня не припас. Хоть убей, — говорит, — а не стану скороходы трепать ни за грош по цыганскому вашему стану, где и загса с огнем не найдешь!.. И шумела, себя ублажая, чтоб по-бабьи хоть душу отвесть, вся — моя и до злости чужая, без подвоха — Любава, как есть… — Ну, — прошу я, — шагнем понемногу, за тебя, как за краденый плод, сам отвечу и черту и богу, а до загса — язык доведет… Вот Любава сперва замолчала, а потом, как с верхушки земли, огляделась… И, словно сначала, вслед за солнышком шли мы да шли…

3

Меж бараков, в тесовой времянке, не имущей державных примет — ни крыльца, ни парадной осанки, — отыскался он, наш горсовет. Не отесан фасад безоконный, но в двери, опершись на косяк, вьется гербовый, самый законный, будто с ленинской подписью, стяг. Видно, есть в нем великая сила, свыше прочих душевная власть, что Любава язык прикусила, вся растрогавшись, чуть не крестясь, позабыв о маманьке и боге, покорясь только мне одному… И встречает нас дед одноногий, будто главный в казенном дому. Как солдат, не сымая с макушки шлем суконный с багровой звездой, отдал честь моей смирной подружке, усадил возле бака с водой. И сказал инвалид: — Торопыги, незавидные ваши дела… Под замками гражданские книги, домна всех писарей забрала… Я-то сразу, при входе заметив голый строй безработных столов, молча стал у порога в Совете, всё, как есть, понимая без слов. Но Любава, признав за обиду непонятную чью-то страду: — Не распишут, — клянется, — не выйду! С места, лопни глаза, не сойду! Нас не ждут, мол, ни сваты, ни кони, дом родимый — за тысячу верст… Только дед — костыли под ладони, подымает себя во весь рост: дескать, все-то мы, дочка, не дома, тут без свадеб по горло хлопот… Нынче наше величество Домна горожанам дыхнуть не дает. Кто хозяин ей, тот и работник, а тому, кто хозяйствовать рад, днем субботник и ночью субботник, всю неделю — субботы подряд. Сами гляньте, что долы, что горы, где ни ступишь — то вал, то окоп… Вроде город наш вовсе не город, а насквозь — мировой Перекоп! — И прошу, — говорит, — откровенно, извиняйте в расстройстве таком наш, ни штатский пока, ни военный, охраняемый мной исполком!.. Мы с Любавой глядим и не дышим: востроглазый, бровастый, седой, дед упарился, сдвинул повыше старый шлем с широченной звездой. Сел за стол и, чуток успокоясь: — Раз печать, — говорит, — под замком, то и жить вам до свадьбы на совесть! Совесть — тоже гражданский закон. Домну пустим — все праздники справим, и на нонешнем фронте своем всех пропишем, поженим, проздравим, на домашний манер заживем…

4

Может, вправду подумавши здраво, зряшной клятвы своей супротив, взадпятки отступила Любава, за фуфайку меня ухватив. А на воле — теплынь, как в июле, хоть и солнце пошло под уклон, хоть и ветры крест-накрест подули, весь пустырь обратился в затон. Ходим-ищем по камушкам сушу, прошлогодний чилижник, межу… Только вдруг: — А постой, дорогуша! Стой, счастливая, — правду скажу… Через топь, словно ждать нас не в силах, нам с Любавою наперехлест прет цыганка в горняцких бахилах, подобравши подол, будто хвост. Подступила. Взглянула разочек на девичью ладонь на ветру: — Плюнь ты мне, — говорит, — прямо в очи, ежли я тебе, лебедь, совру… А цыганские очи — глазища! Бровь любая — стойком, как дуга. И на шее, черней голенища, — белокаменные жемчуга… И действительно, все, что бывало, словно высмотрев из-за угла, про Любавину жизнь рассказала, поименно меня назвала. «Вот уж, — думаю, — точно — акула!» А она, заступив нам пути, с форсом лапу ко мне протянула: — Ручку, бархатный, позолоти… Тут Любава без всякого торга целый рубль выдает на расчет. Аж гадалка визжит от восторга, в тайный храм нас куда-то зовет: — Раз невеста твоя не скупая, сей же час, даже в этом аду, золотые венцы откопаю, не попа — архирея найду… И Любава, похоже, что рада, даже мне задает, как урок: — Вот он, бог-то! Гляди-ка, взаправду, по-цыгански, а все же помог… Сам крещеный, чего уж стыдиться, — не крестясь, не садился за стол, — не приметил я точной границы, той, где в мир городской перешел. Где и сам, по людскому примеру, разуверясь в исконном святом, потерял деревенскую веру вместе с отчим нательным крестом. Словом, жизнью ученый немного, не силен я в речах перед тем, кто порой заикнется про бога по душевной своей немоте. Но карал бы я строгого строже, становясь добровольно судьей, всех торговцев заведомой ложью, золотыми венцами ее… …И с Любавой не мысля браниться, приглашаю цыганку баском: — А зайдем-ка сперва, мастерица, в наш Совет городской… В ис-пол-ком! Сразу, будто подвох обнаружив, по-сорочьи, с опаской живя, как метнулась от нас через лужи разъяренная ворожея, посулив мне без дна и покрышки в преисподней последний этаж, говорит: — За партейную книжку бога продал, а нас не продашь… А Любава мне: — Турок ты, что ли? Ошалел от большого ума. Если брак тебе горше неволи, так найду Боровлянку… Сама!.. Злоба рот у ней перекосила, бороздой пролегла меж бровей… Сроду девки такой некрасивой не знавал я в Любаве своей. И отрезал я начисто разом: — Перед городом, перед людьми этой божьей кулацкой заразой не позорь ты меня, не срами! Ничего мне, Любава, не жалко, лишь бы стала ты самой баской, задушевной моей горожанкой, а не этакой бабой-ягой. Не к лицу тебе страсти старушьи, божьи крести — церковная масть… У Любавы не токмо что уши, шея вся багрецом залилась. Ветровая остуда крепчала… Растеряв золотое тепло, без зари, не доплыв до причала, солнце в бурую тучу слегло.