Любавины
Шрифт:
Яша выходил к нему, подсаживался рядышком. Закуривали знаменитый Яшин самосад с донником и слушали «камедь».
– Бурые медведи! Чалдоны проклятые! – кричала Хавронья через улицу. – Я из вас шкелетов наделаю!…
Дружки негромко переговаривались.
– Седня что-то мягко.
– Заряд неважный, – пояснял Федя.
Иногда, чтобы подзадорить Хавронью, Яша кидал через улицу:
– Ксплотатор! (он страшно любил такие слова).
– Ты еще там!… – задыхалась от гнева Хавронья. – Иди поцелуй Анютку кривую! Она тебя
Яша умолкал. Анютка эта – деревенская дурочка, которую Яша один раз по пьяной лавочке защучил в углу и… говорил ей ласковые слова. Она дура-дура, а тут вырвалась, исцарапала Яше лицо и убежала. Но мало того – еще раззвонила по деревне, что Яша Горячий приходил ее сватать, но она, Анютка, не пошла за такого. «Шибко уж пьет он, – говорила она серьезно. – Если бы пил поменьше…» – «Да ты подумай, Анютка, – советовали ей мужики. – Не швыряйся шибко-то… У вас же старая любовь». – «Нет, нет, нет, – даже и не уговаривайте! Слушать даже не хочу». Мужики гоготали, а Яша выходил из себя: грозился, что убьет когда-нибудь Анютку.
Федя был дома, когда пришли к нему.
Хавронье нездоровилось – лежала на печке с видом покорной готовности выносить всякие несправедливости судьбы. Федя разбирал на лавке большой амбарный замок.
– Здравствуйте, хозяева! – громко сказал Платоныч. (Он сначала было озлился, помрачнел, а под конец своих неудачных хождений странным образом повеселел. «Ничего, Кузьма, вот увидишь – школа будет. Не на тех они нарвались», – заявил он.)
На «здравствуйте» Федя поднял от замка голову, некоторое время молча разглядывал старика и парня.
– Здорово живете.
– Вот какое дело, хозяин, – заговорил Платоныч, без приглашения направляясь в передний угол, – надо вам в деревне школу иметь… Надо ведь?
Федя, наморщив вопросительно лоб, смотрел на него.
– Надо, конечно, – сам себе ответил Платоныч. – Ребятишки учиться будут. Да. А школы нет. Как быть?
Федя хмыкнул – ему понравилось начало.
– Как же быть?
– Не знаю, – сознался Федя.
– Строить! – воскликнул Платоныч, будто сам удивляясь и радуясь столь простому решению.
– Во-он ты куда! – догадался Федя. Отложил в сторону замок. – А как… кто строить-то будет?
– А все вместе. Каждый по пять-шесть дней отработает – и школа готова. Леса вам не занимать.
Федя выслушал и, не раздумывая, просто сказал:
– Можно.
Платоныч даже растерялся от такой легкой победы. Встал, потрогал застегнутые пуговицы пальто.
– Вот и хорошо. Хорошо, брат!… Пошли, Кузьма. До свидания.
– Будь здоров.
На улице Платоныч молодо сверкнул глазами:
– Чего я тебе говорил?
– Один только…
– Все будут! – Платоныч смешно вскинул голову, легко и уверенно пошагал к следующему двору. Он был упрямый старик.
Зашли к Поповым.
Они как раз обедали. На столе дымился чугунок с картошкой. На лавках вокруг
– Здравствуйте, хозяева!
Все обернулись; шесть маленьких рожиц с одинаково ясными «поповскими» глазами с любопытством рассматривали Платоныча и Кузьму.
– Проходите, – пригласил Сергей Федорыч, вытирая полотенцем руки.
Платоныч незаметно огляделся, выискивая, куда бы ему присесть.
– Вон на кровать можно, – показал хозяин, не смущаясь угнетающей теснотой в своей избе. Он привык к ней за всю жизнь.
Присели на край высокой деревянной кровати, покрытой полосатой дерюгой.
Сергей Федорыч отъехал с табуреткой от стола ближе к кровати. Достал кисет.
– Курите?
Платоныч отказался, а Кузьма закурил.
Еще ни в одной избе не испытывал Кузьма такого острого, саднящего душу чувства жалости к людям, как здесь. «Вот кому новая жизнь-то нужна», – думал он, разглядывая ребятишек. Встретился взглядом с Марьей и… вздрогнул. Она вдруг напомнила ему мать. Он не знал мать, но по рассказам Платоныча и других людей восстановил для себя дорогой образ, свыкся с ним, бережно хранил… Ему казалось, что он ее помнит; он даже встречал женщин, похожих на мать. Но эта… елки зеленые! – до того похожа. Невероятно, странно, что она сидит здесь, живая. Можно подойти и потрогать ее рукой. Кузьма не отрываясь смотрел на Марью. Не слышал, о чем говорит Платоныч с хозяином. Ничего не слышал и не видел вокруг. Не помнил даже, как вышли на улицу… В глазах стояла Марья.
– Что такое, дядь Вась?… А? Ты видел, какая она?
Платоныч строго посмотрел на племянника. Негромко и серьезно сказал:
– Не нравятся мне такие штуки, Кузьма. Ты что это?
Кузьма промолчал. Понял, что не сумеет сейчас ничего объяснить.
Молчали до следующего двора. Перед тем как войти в дом, Платоныч остановился, спросил встревоженно:
– Что с тобой делается? Ты можешь объяснить?
– Потом объясню. Вечером.
– 11 -
Братья приехали почти одновременно. Не успел Макар расседлать коня (за шапкой ездил и за обрезом), ворота раскрылись – въехал Егор.
– Ты где был? – спросил Макар.
– Недалеко.
Утро было хмурое. Небо заволокло тучами; они низко плыли над землей, роняли в грязь редкие холодные капли.
– Кондрата нашего, однако, убили, – сказал Макар.
Егор застыл около коня.
– Где?
– Не совсем… Вон видишь, что делается! – Макар показал братнину шапку, всю в крови.