Любавины
Шрифт:
– Зря, – убежденно сказал Андрей.
– Чего зря?
– Вилял-то.
– Попробуй ты не повиляй!… Герой нашелся. Он образованный человек, а я кто?… Шишка на ровном месте – бригадир. Седня бригадир, а завтра конюх. И то, если трудящие доверют.
– К чему ты это?
– К тому, что жить надо уметь, – Ефим поднял ноги на спинку кровати. – У тебя вон десятилетка, а горб ломаешь больше моего. Как, по-твоему, много тут ума?
– Мне нравится моя
Ефим смерил сына насмешливым взглядом… Заговорил, сдерживая злость:
– Дурак ты, Андрей, на редкость. Соблазнили тебя, как девку, слов красных наговорили, ты и губы распустил. Своим-то котелком надо варить!… Они вот тебя похваливают, в секретари выбрали для утешения, а сами небось все институты позаканчивали, все людями стали…
– Я без красных слов проживу, честным трудом.
– Я тебя что, воровать посылаю?
– Да это… черт знает, сколько уж можно об этом! – Андрей захлопнул книгу, встал. – Вдолбил в голову…
– Тьфу! – Ефим сел на кровати, взбил кулаком подушку, хотел промолчать, но не вытерпел, сказал: – Я думал, тебя хоть в армии обтешут маленько – нет! Партейный, с орденом явился, а дурак дураком.
– Тц…
– Почему ты такой добродушный-то, Андрей? Для чего же ты тогда в партию вступал? Дизелистом-то без партии можно засмаливать – на здоровье.
Андрей погасил окурок, сказал чуть охрипшим голосом:
– Просто стыдно слушать, тятя. Ей-богу. Такую ахинею развел…
Ефим громко глотнул слюну.
– Я разведу сейчас ахинею!… Бичом трехколенным! – холодно вскипел он.
Андрей подошел к окну прислонился лбом к стеклу.
Молчали долго.
Ефим скрипнул кроватью, позвал:
– Нюр! Зачерпни-ка кваску там!
Нюра принесла в кружке квас.
– Тятенька, вы сейчас нисколько не правы…
– Я, конечно, не прав! – Ефим осушил кружку, вытер рукавом губы. – Конечно, везде правы вы. Научили дураков богу молиться.…
Нюра взяла у него кружку ушла в прихожую, не скрывая, что обиделась.
Ефим зазвякал пряжкой ремня, готовясь ко сну.
– Если уж пошел на такое дело, на секретарское, так просись, чтобы хоть по этой линии учиться послали, – примирительно сказал он. – Может, выйдет что. Я тебя восемь лет тоже не зазря учил… горбатился.
– Заслужу – пошлют, чего без толку проситься.
– Дятел!… Задолбил одно! – крикнул Ефим. – Что, все так и заслуживают?! Чем это Степка Воронцов так уж заслужил, что его выдвинули?
– Трудом.
– Техникум кончил, вот чем! Трудо-ом… Много ты трудом заслужишь…
– Мне надоели эти разговоры, – резко сказал Андрей.
– А ты не удивляйся. Ты еще сопляк, чтобы на отца удивляться! Не гляди, что под потолок вымахал, так огрею, враз перестанешь удивляться! – отец наливался гневом, темнел на глазах. – Удивляться он будет!…
Андрей вышел из горницы.
– Будет по-моему. Все.
Отец резко, как будто его толкнули сзади, шагнул за сыном, нехорошо оскалился и стеганул его брюками по голове.
– Разговаривать с отцом научился, обормот!
Андрей крутнулся на месте, вытаращил на отца удивленные глаза.
– Ты что делаешь!
– Я те покажу, что я делаю! – Ефим хотел еще раз хлестнуть Андрея, но тот вырвал у него брюки, бросил их на кровать.
Стояли, смотрели друг на друга горящими глазами.
– Зря ты так, – сказал Андрей и пошел из дома.
На улице прислонился к углу сеней, скрипнул зубами – обидно было и стыдно. До службы отец частенько поднимал на него руку… Но сейчас-то!
Сзади в ноги ткнулся Борзя. Андрей взял его на руки и пошел на сеновал. «Уйду к ребятам жить», – решил он. Выгреб в сухом сене удобную ложбинку, лег и устроил рядом довольного пса.
Было тихо. Только внизу под крутояром, глуховато и ровно шумела Катунь да хрумкала овсом лошадь в ограде и звякала уздой.
Вдруг за плетнем, в курятнике, шумно всхлопнули крылья и оглушительно заорал петух. Борзя вздрогнул, заворочался, лизнул Андрея в лицо и снова спокойно задышал, мягко и дробно выстукивая сердцем.
Андрей негромко засмеялся…
Утром Андрея разбудили холод и звук шагов в ограде. Борзи не было рядом.
Только что начало светать. Чистый холодный воздух легко вздрагивал от первых звуков молодого дня.
По ограде, покашливая, ходил отец, запрягал в дрожки коня. Борзя крутился около него.
Андрей вытянул занемевшие ноги, слез с сеновала. Долго отряхивался внизу.
Увидев сына, Ефим насмешливо прищурился.
– Как спалось?
Андрей тряхнул головой, ответил:
– Ничего… Холодно малость.
Отец захомутал рослого мерина, попятил в оглобли.
– Ну-ка, дьявол, ну-у… – гудел он, заворачивая сильной рукой лошадиную морду.
Андрей глянул на него в этот момент и впервые подумал об отце, как о чужом: «Сильный он еще мужик».
– Принеси вожжи, – попросил отец.